Вэл Щербак. Ворон (рассказ)

Лёша Янюшкин вяло листал что-то в телефоне и глотал сладкий кофе из картонного стаканчика. На его мониторе уже два часа бледнел девственный прямоугольник, на который он иногда поднимал взгляд. Совершенно не работалось, к тому же пятница. В редакции безмятежность. Впрочем, ил со дна поднимается здесь только тогда, когда у редактора Белчера приступы неудовлетворённости, которые выражаются в краткосрочном мелкопоместном деспотизме и являются следствием навязчивого страха потерять контроль над собственной жизнью. По крайней мере именно так Янюшкин объяснял себе припадки начальника. Во время них редактор становится так придирчив и требователен, что может несколько часов изгонять злого духа из незначительной заметки и её багрового от гнева автора.

Наконец Янюшкин положил телефон на стол, свернул документ, на который так и не просочилась ни одна мысль, и встал с кресла. За соседним столом работала Наташа. Она лупила по клавишам с бешеной силой, словно стенографировала неумолкающее в её голове радио.

— Что, Алёха, пока петух не клюнет? — спросила она Лёшу, с выдохом отваливаясь от раскалённой клавиатуры. — Фу, даже ладони вспотели. Дай хлебнуть!..

Лёша потряс стаканчик, ощущая на дне плотную массу кофейных опилок.

— Могу сходить, — сказал он, чувствуя в себе наметившийся разлад.

С одной стороны, ему не хотелось прислуживать Наташе. Её усердная молотьба по клавишам всякий раз, когда сам он никак не мог разогнаться, щипала самолюбие. Но именно от того, что он испытывал злобу, которой Наташа не заслуживала, ему захотелось проявить доброту. Не для Наташи, а для себя.

— Тогда возьми двойной шоколад, пожалуйста! — согласилась она и опять помчалась по клавишам.

Янюшкин незамедлительно был навьючен заказами остальных собратьев по газете, которые звонко огласили свои пожелания. Корреспондент Толя заказал кофе, а практикантка Леночка — зелёный чай. Ещё один газетчик, Антон, по провинциальной редакционной традиции тоже названный корреспондентом, в действительности же больше отвечающий за сайт и рекламу, просто молча поднял руку. Уже неделю Антон отучал себя от сигарет, имел цвет утопленника и не мог говорить.

— Хорошо, что у вас небольшая газета, — с наслаждением нахрустывая сплетёнными в замок пальцами, проговорила Леночка. — Хоть есть время кофе попить.

Толя, не уводя взгляда от монитора, пробурчал:

— Да уж… Не ляпни такое Белчеру.

— Ну я же не дурочка! — выдула Лена сквозь округлённые красные губки.

 

Янюшкин спустился на первый этаж, прошёл по узкому коридору, в конце которого стоял автомат. Почему его поставили не у входа, а запихнули в ослепший от темноты коридорный тупик, непонятно. После пяти лет работы в редакции газеты, а до этого ещё пяти — на телевидении, Лёшу Янюшкина сложно было озадачить несуразностями бытия. Тем более такой глупостью, как загнанный в полумрак автомат с напитками. Ну, стоит здесь, и стоит. Его беспокоило, как он донесёт наверх четыре горячих стаканчика.

Автомат втянул в себя деньги, но ни напитков, ни даже сдачи не дал. Лёша постучал по корпусу бандитской машины кулаком, потом слегка пнул аппарат ногой, выругался и собрался подниматься обратно в редакцию, но вспомнил мухомористую физию Антона и решил отправиться в кафе по соседству.

Он вышел на улицу, и за ним сразу сомкнулся тёплый, напитанный лимоном весенний воздух. От яркого света Янюшкин одурел. Он остановился, зажмурился, потом подождал, пока улягутся расплывающиеся перед глазами синеватые кляксы, и зашагал через дорогу.

Прямо перед входом в кафе, на ступеньке лестницы, лежала птица. Янюшкин разглядел чёрное пернатое тело и приоткрытый глаз. В птицах он разбирался слабо, на уровне городского жителя, знакомого лишь с голубями, воробьями и воронами. Ни на голубя, ни тем более на воробья найдёныш не походил, поэтому Лёша решил, что это ворон. Мутный глазок безразлично смотрел на Янюшкина, серый клюв был приоткрыт и слегка шевелился. Казалось, птица пытается попросить о помощи, но у неё не хватает сил.

Лёша любил животных, к тому же втайне был сентиментален. Он понимал, что птица, скорее всего, не протянет и до вечера, но мимо пройти уже не мог. Янюшкин достал телефон и позвонил Толе.

— Анатоль, я совсем забыл, что меня прямо сейчас в музее ждут. Если что, передай Белчеру. И, кстати: кофейный комбайн внизу заклинило. Он сожрал мои деньги, но ничего не вылил. Не обессудьте. Нет, за курткой не буду возвращаться: тут тепло.

Слова о музее были отчасти правдой: Янюшкин уже давно обещал написать проблемный материал: городские власти грозили перебросить музей в другое здание, где, по убеждению специалистов, не подходящие для многих ценнейших экспонатов условия.

«В конце концов, можно и по телефону», — подумал Лёша.

Янюшкин осторожно поднял чёрное тельце со ступеньки и понёс в ветеринарную клинику — на удачу, она совсем рядом.

Врач с круглым небритым лицом осмотрел птицу.

— Ничего не сломано, — подытожил он. — Можете забирать вашего товарища.

Лёша растерялся. Как забирать? Куда?

— Даже укола не поставите, что ли?

Ветеринар улыбнулся, его бородатые щёки сделались ещё толще.

— Для приличия? — спросил он и покачал головой, что означало — ходят тут всякие… — Послушайте, я собак и кошек лечу. Тебе с твоим слётком к орнитологу надо, а в городе таких не водится. Поэтому неси его домой. Вот тебе витамины, добавляй в воду. Выпал из гнезда, бывает, что ж поделать.

— А разве это не взрослая птица? — удивился Янюшкин.

— Да какой там… — пожал широкими плечами ветеринар. — Говорю же, воронёнок, слёток. Из гнезда выпал, летать ещё не умеет. Главное, что не сломал ничего. Может, оклемается…

Деньги за приём ветеринар брать отказался.

Озадаченный Лёша вышел из клиники и пошёл домой.

Катя, сожительница Лёши, или, как она себя называла, «невеста на полставки», была на смене. Янюшкин устроил птицу в углу комнаты. Он постелил на пол свою старую майку и бережно положил на неё птицу. Потом выволок из аптечки пипетку, набрал в стакан немного воды, размешал в ней витамины и постарался напоить птенца. Воронёнок (Лёша определил его мальчиком) принял воду, по крайней мере, ничего не вылилось обратно. Едва касаясь кончиком пальца, Янюшкин погладил чёрное крыло и отошёл. Лёша был уверен: птица всё равно не выживет. В любом случае он сделал, что мог.

Поздним вечером вернулась Катя. Она прошла в комнату, стянула с себя одежду и бросила её в угол. Оставшись в одних трусиках, она со стоном повалилась на диван.

— Гос-споди, как же я уста-ала! — сквозь зевок прогудела она, потягиваясь — Яшка, я дома!

— Ставь чайник! — донеслось из ванной.

— Да вот фигушки! — прошипела Катя в подушку. — Сам поставишь! Тьфу, чёрт, — наволочку помадой вымазала!

Двадцатисемилетняя Катя сама не знала, чем в своей жизни она недовольна больше — объёмом талии, утомительными сменами в гнойном отделении или бесперспективным сожительством с Янюшкиным.

Лёша ввалился в комнату, распаренный душем, в красном Катином халате. Но, не успев даже поприветствовать подругу, вскрикнул и кинулся в угол, куда Катя швырнула джинсы и свитер.

— Катька! Ты, что ли, ослепла? — Янюшкин упал на колени, отметнул вещи в сторону и наклонился лбом к чему-то чёрному. Кате показалось, что там, на полу, лежит котёнок.

— Ты что, кота припёр? — спросила она тихо.

— Фу, живой, вроде!.. Я думал, задохнулся! — Лёша продолжал сидеть на полу. Он тёр ладонью лоб и при этом глуповато улыбался.

Девушка прикрыла наготу подушкой и подкралась к Янюшкину. Только сейчас близорукая Катя разглядела в котёнке птицу.

— Господи Иисусе! Кто это?

— Воронёнок. Слёток. Из гнезда выпал.

— Так его к доктору надо!

— Были уже. Нам сказали — отдыхать и пить витамины.

— У него перелом?

— Нет, всё цело, но, сама же видишь, — еле дышит. А ты в него — одеждой!

— Мог бы предупредить заранее, что птицу нашёл! Почему не написал-то?

Говорили они при это шёпотом, боясь потревожить больного. Потом какое-то время смирно сидели рядом с птенцом, ощущая беспомощность и при этом странную торжественность, как будто находились у колыбели новорождённого. Катя вскипела, как обычно, внезапно:

— Яшка, ты дурак! Ты почему его на самый сквозняк положил! Что, не чувствуешь разве, как дует?

— Я — нет. Я же голый на полу не сижу, — огрызнулся Янюшкин, но перенёс птенца на кресло. — Кать, надо же как-то его назвать. Может, Мунин? Был такой у скандинавов в мифологии…

— Матерщинно как-то, — усомнилась Катя, но потом печально добавила, — да хоть и Мунин — всё равно вряд ли он долго протянет…

 

В воскресенье птица ожила. Она расхаживала по квартире с раззявленной пастью, требуя еды.

Лёша где-то достал вместительную клетку: питомец окреп и заинтересовался окружающим миром, поэтому его следовало запирать, по крайней мере на то время, пока его приходилось оставлять одного. Летать Мунин ещё не умел, но использовал крылья для прыжков. И там, куда ворон мог добраться, он безобразничал: клевал всё подряд, швырялся предметами, пытался анатомировать захваченные вещи. В еде не привередничал, наоборот, был очень прожорлив. Птенец выслеживал Катю и, каркая и надувая угольно-чёрные крылья, требовал консервированного мяса для котят. Катя вскоре пожалела, что прочла в интернете о страсти воронов к кошачьей еде.

Янюшкин любил выпускать воронёнка из клетки, и не смущался, когда тот, освоив полёт на короткие дистанции, базировался на его макушке. Катя же визжала, если птица пыталась сесть ей на голову. Поэтому, оставаясь с Муниным наедине, запирала его в клетку.

Через неделю жизни с птицей Янюшкин не удержался и добавил несколько фотографий ворона на свою страницу в социальной сети. Первой снимки прокомментировала неутомимая Наташа, успевающая вообще везде и постоянно за всеми следящая.

«Это ворона, а не ворон», — написала она.

Следом за этой записью, как лужа во время весенней оттепели, растеклись комментарии, некоторые из которых содержали целые орнитологические справки по поводу различий между вороном и вороной.

Даже редактор, не выносивший животных, хотя его заморская фамилия испаряла что-то зоологическое, написал: «Забавная курица».

Расшевелившийся интерес Белчера к личной жизни коллег означал приближение нового приступа.

Приступ случился в среду. С самого утра редактор был кисломорд, ворчлив и сильнее обычного язвителен — в общем, восстанавливал, по его внутреннему ощущению, разнузданную иерархию. Журналисты, с хрустом в ушах дожидавшиеся эстафетной очереди священного перекура, молотили малиновыми пальцами по кнопкам. Антон мысленно просил прощения у мамы, ведь именно её здоровьем он скрепил свой антитабачный обет.

Лёша Янюшкин тоже ускорился, стараясь поскорее закончить статью о музее, чтобы успеть хотя бы пару раз вычитать её. Но воображение постоянно отрывало его от кресла и утаскивало домой, где в клетке сидел Муня.

«Как он там? Поел ли?»

Раньше одиннадцати из редакции упорхнуть не выйдет… Немного успокаивает, что Катя сегодня должна вернуться пораньше.

Янюшкин вспоминал, как забавно спит ворон — засунув голову под крыло. И как славно он курлычит. Хотя, конечно, птиц — ужасный хулиган. На днях растерзал свёклу, которую Катя отварила себе на ужин. Теперь мягкий диванчик на кухне в багровых пятнах.

Лёша почти вслепую лепил текст, с трудом сосредотачиваясь на музейной трагедии. В общем, он скучал.

Янюшкин понимал, что не стоит привязываться к найдёнышу. Через неделю, может, две, он отпустит его. Это будет правильно. Лёша с трудом представлял себе многолетнее сожительство с дикой птицей, да ещё и с таким свинским характером, как у Муни. Но в тысячу раз тяжелее, даже с многополосным журналистским воображением, для Лёши было представить, каково вольной птице целыми днями сидеть в клетке, пусть не самой маленькой. Конечно, Янюшкин серьёзно волновался, что ворон не сумеет прибиться к стае или что его обидят люди. Дикарство ведь неистребимо. Вот и Катя на днях с возмущением рассказывала: когда заведующий отделением увидел фото Муни, он трижды сплюнул и сказал, что держать кладбищенскую птицу дома — грех. Вспомнив об этом, Лёша глухо зарычал. Ударница Наташа, которая считала себя очень проницательной девушкой, уловила рычание и догадалась, что Янюкшин переутомлён трудом. Желая отвлечь его, она показалась из-за перегородки и задала вопрос, как ей казалось, на самую отвлечённую тему:

— Алёха, а ты собираешься свою ворону на свободу выпускать?

Нагретый Лёша рассвирепел окончательно. Он отмахнулся от Наташи и принялся заканчивать про музей.

Вообще, мнения насчёт того, отпускать птицу на волю или нет, в редакции разделились. Женская часть коллектива полагала, что Мунина непременно нужно выпустить, мужчины же точно не знали, как следует поступить. В споре участвовал и Белчер, упрямо и с каким-то сладострастием называвший ворона курицей. Он один считал, что птенца и подбирать-то не следовало. «Вспомни Дарвина. Естественный отбор», — говорил он. Совершенно освоившаяся Леночка, когда Белчер ушёл, прожужжала: «Жаль, что тебя в детстве естественно не отобрали» (с нажимом на слово «жаль»). «Е-е-е-е!» — протянул Толя. Начальника он уважал, просто решил поддержать Леночку, которую имел на примете.

 

Когда Лёша добрёл до дома, уже стемнело. Сизый безлунный сумрак впитался в городской воздух, и от этого здания, кусты, деревья выглядели литой массой, на которую кое-где оранжево брызгали фонари.

Лёша зашёл в квартиру и зажёг коридорный светильник, который тут же щёлкнул и ослеп. Чтобы не будить Катю иллюминацией, пришлось раздеваться во мраке. Из клетки, стоявшей в комнате, послышалось курлыканье разбуженного Муни.

— Тс-с-с-с, пернатый! — прошептал Лёша. — Это я, мама. Я пришла.

Укрывшись халатом, Катя спала на нерасправленном диване. Лёша лёг на рядом пол. Ворон немного побродяжничал по клетке и снова уснул.

— Ты всё закончил или ещё будешь работать? — донесся до проваливающегося Янюшкина звонкий голос Кати.

У неё имелось необычное свойство — говорить сквозь сон бодро, как будто она не в кровати, а где-нибудь на трибуне. Наверное, это последствие беспокойных ночных смен.

Лёша приподнял руку и, дотянувшись до торчавшей из-под халата ноги, медленно погладил Катину коленку.

— Муня ел, а потом купался в своём корытце. Ты бы тоже в душ сходил…

— Угу… — выдохнул Янюшкин.

Он уже спал. Во сне директор музея объяснял ему, что казеиновым клеем покрывать ворон ни в коем случае нельзя.

— Желтковую эмульсию попробуйте — прелесть! — убеждал директор и хлопал Лёшу по плечу серой когтистой лапой. — Это ещё и вкусно! — Тут он распахнул алую пасть и каркнул Янюшкину прямо в ухо.

Лёша вздрогнул и открыл глаза. Он лежал на полу, укрытый Катиным халатом. Ныли плечи, шея и почему-то пятки. Муня расхаживал рядом и надрывался.

— О, Муня тебя разбудил! — сказала Катя зашедшему на кухню Янюшину. — А у меня не получилось. Ты мне чуть в челюсть не заехал, спасибо! От начальства отмахивался?

— Почти, — ответил Лёша и потёр шею. — Мне снился музейный директор. А потом — вороны.

— Святому святое снится, — улыбнулась Катя, — как говорила моя покойная бабушка. — Муня, я про тебя помню! — сказала она, обращаясь к каркающему с микроволновой печи ворону.

Затем она ушла в комнату с кошачьей тушёнкой, и Муня, шумно аплодируя, заторопился следом.

 

Из приоткрытой форточки сквозило, и густой кофейный пар, перепрыгивая через фарфоровый край, заваливался набок.

Лёша и Катя сидели за столом и неторопливо намазывали вспотевшим маслом нарезанную на рыхлые сыпучие куски белую булку. У Кати выходной, а Янюкшин после сдачи большого материала в газету не спешил. К тому же за столько лет он выучил, что Белчер, накануне переживший приступ несостоятельности, возникает на следующий день не раньше полудня и потом пару недель ведёт себя относительно смирно.

— Когда мы Муню отпустим? — спросила Катя.

Лёша обречённо вздохнул. Ему не хотелось обсуждать это прямо сейчас, когда он жадно нацелился на ломтик булки с самым толстым слоем сахарной пудры.

— Давай вечером об этом поговорим? — попросил Янюшкин.

Теперь вздохнула Катя, и её вздох получился ещё более обречённым. Лёша посмотрел на часы.

— Кать, я побегу?..

Катя отставила недопитый кофе и произнесла, глядя не на Янюшкина, а куда-то в окно:

— Беги. Как всегда. Только учти, что Муня не я — с ним тянуть нельзя.

— Да я и… — начал оправдываться Лёша, но тут же понял, что сейчас начнёт повторять отшлифованные языком слова и фразы. Так начитывают молитву или заговор, и с такой же долей полезности.

— Кать, я обещаю, что вечером всё обсудим. Обсудим, что захочешь.

— Я захочу? — рявкнула Катя, но тут же, как будто внутри у неё переключился рычажок, смягчилась и сказала  буднично: — Забери с собой остатки булки…

Чмокнув Катю в макушку и попрощавшись с вороном, занятым распатрониванием шариковой ручки, Янюшкин вышел на улицу. И до самой редакции он размышлял, чем всё закончится. Одна мысль скребла его сильнее других. Он вдруг вообразил, что Катя в самом деле может уйти: на днях она проиллюстрировала такой исход откапыванием дорожной сумки из стенного шкафа.

«Нет, этого не может быть», — подумал Лёша, не осознавая того, что выразил этой короткой мыслью всю суть отношений между человеком и бытием.

До вечера было ещё много времени.

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.