Алексей Колесников. Помидоры (рассказ)

Мама, беспокойная моя, мама, я не жалел тебя никогда. За что ты родила меня таким? Неужели у тебя не получилось по-другому?

Она бежала за мной вслед, держа в левой руке  банку из зеленого стекла. Я изображал, что не слышу ее и шагал к двери по коридору. Бежал прочь от матери. Хотел, чтобы она меня не догнала, отстала. Однако, если влезть глубже, в мою маленькую душонку, то станет видно, что я, всего-навсего, хотел, чтобы она настойчивее меня уговаривала, может даже, чтобы заплакала.  Уже тогда я понимал, что ничтожен, но не мог с собой ничего поделать. Это похоже на восемнадцатый удар ножом в брюхо беззащитного – начав непросто остановиться.

— Сынок, ну подожди! Подожди же ты! Возьми баночку, у тебя, как раз в сумке есть место.

— Отстань. Брось ее!

— Ну возьми! Помидорчики же свои! Они очень вкусные, ты же ел дома. Это рецепт с морковной ботвой – они очень удались. С картошечкой поешь в городе. Все равно же будешь всякую дрянь покупать, а тут свой продукт.

— Да не люблю я их! Хоть с ботвой, хоть  без! Как ты не поймешь, что чихать я хотел на эти твои помидоры! Я почти не жру ничего такого. Лучше бы денег больше дала.

Она вся как будто осела. Словно, твердый пол коридора превратился в песок, и она немного, утонула в нем, своим босыми, мозолистыми ногами. Ее синие глаза стали блестеть, но никакого зла я в них не увидел. Там было только горькое страдание, похожее на молитву неизлечимо больного.

Она набрала воздуху в легкие, так что халат на плечах дрогнул, потом отвела глаза, чтобы не смотреть в мое бешенное, красное, не выбритое лицо и сказала:

— Денег у меня больше нет. Единственное, что я могу тебя предложить – это вот эти помидоры – она протянула руку с полуторалитровой банкой.  Мама держала ее осторожно, чтобы капроновая крышка не открылась и содержимое не вывалилось. Видимо, так она держала когда-то меня, когда я еще был беспомощным и молчаливым.

— На кой мне они, а? – спросил я, терзая себя и за грубость, и за непоследовательную мягкость.

— Картошки отваришь и поешь. А не поешь – так выкинешь. Я их назад в погреб не понесу. Там ступеньки… сам знаешь какие. Я когда на верхнюю становлюсь, то слышу, как в коленке стреляет.

Я стоял в одном ботинке и оттягивал то, что уже решил сделать. Мне это доставляло удовольствие. Мне нравилась собственная мерзость. Мне казалось, будто я урод, и сейчас, первый раз внимательно созерцаю свое уродство.

— Возьмешь? – спросила она, устав держать банку на вытянутой руке.

Я выждал еще три секунды. Растянул свое ничтожное поведение на столько, на сколько мог, потом сказал:

— Ладно, давай! Вот разольется все в сумке – привезу тебе вещи стирать.

— Мне. А кому ж еще?

Я уложил, как можно небрежнее банку с красными и оранжевыми, потрескавшимися помидорами в сумку и, махнув рукой ушел.

Я клянусь, что мама разрыдалась сразу, после того, как я закрыл дверь.

В автобусе была давка. Проклятый сельский автобус. Время не властно над ним. Все их затеи:  оттепели, застои, перестройки, демократизация – вся эта чушь не властна над сельским автобусом – вечно переполненным, пахнущим сигаретой водителя и потом, отказавшихся от комфорта мужиков.

Я уступил место старухе в черном платке, уперся плечом в двери, включил музыку и ехал так два часа до города.  На улице было прохладно и ветрено, а в автобусе жарко. Я услышал, что капелька пота ползет по позвоночнику и, вот-вот, должна будет рухнуть в ложбинку между ягодицами. Сделалось противно. Противнее, чем тогда в коридоре с мамой.

Я поставил сумку на пол автобуса и услышал, как звякнула банка. «Только бы не лопнула, иначе вещам…» — подумал я, ощущая новый прилив злости, переходящей в бешенство. Я ухватил себя за спину и размазал под кофтой каплю пота. Кровь прильнула к лицу и ушам.

— Ну чего ты ерзаешь? – крикнула мне в ухо некрасивая женщина лет сорока, стоящая сзади.

— Блохи грызут.

— Что? – изумленно крикнула она.

— Узнаете скоро – спокойно ответил я, бросив взгляд, на ее полные лодыжки.

Она проворно отошла от меня и стала трогать свои белые, кучерявые волосы. Она до сих пор стриглась по моде девяностых годов. Неужели она не видела, что мир изменился? Неужели мир не изменился для нее?

Прочие пассажиры, теперь, посматривали на меня с отвращением. Правда, один из них, старый дед, стал шоркать своим худыми ногами к выходу и проплыл возле меня в плотную. Наверное, ему было все равно, или он понял, что я шут.  Прошаркивая мимо меня, он зацепил левой ногой в войлочном ботинке, мою сумку. Банка звякнула нотой «соль». Быстрым движением я ухватил сумку и попробовал ее дно. Сухое. Старый, безразличный дед! Опомнись! Ты не один во вселенной!

До города я держал сумку в руках. Кисти очень устали. Позвоночник ныл так, будто кто-то, очень гнусный, забил в его середину маленький гвоздик, каким прибивают картонную стенку шкафа.

Напротив стояла молодая девушка  короткой юбки. Всю дорогу она говорила по телефону, срываясь, иногда на смех. Возле коленки ее левой ноги я заметил серый, недобритый волосок. Я смотрел на него до конца пути.

 

У самого дома, уже  предвкушая покой, я споткнулся о порог и клацнул сумкой о бетонный порог подъезда.  Банка в сумке, опять, звякнула нотой «соль», но теперь значительно громче, выше. Сомнений не было. Банка треснула и теперь мои трусы, носки, джинсы, белая в синюю полоску рубашка и платок синего бархата, медленно заливался помидорным, соленым рассолом, настоянном на морковной ботве.

Как недавно родившая кошка, я взмыл на пятый этаж по лестнице, ворвался в свою съемную, пропахшую табаком и мной квартиру, раскрыл сумку и стал вытаскивать одежду.

Ущерб был невелик: только трусы и носки были сильно повреждены. Рубашка испортилась только в районе рукава.

Я плохо вымытом тазу, я застирал испачканную одежду и саму сумку. Веревки в моей квартире не было, потому я бросил все сушиться на кровать. «По самые помидоры» — подумал я и закурил, успокаиваясь.

Зазвонил телефон. Мама.

— Да – отрезал я.

— Сынок, ты доехал?

— Да.

— Как ехал?

— Стоя, как дурак.

— Устал?

— Какая разница?

— А чего ты такой злой? – с тревогой спросила она, прекрасно понимая, что я только этого и жду.

Она просила, а я ответил.

Я орал три минуты, после чего повесил трубку и закурил новую сигарету. Помидоры, слегка высохшие без рассола, я сложил в глубокую кастрюлю и отправил в холодильник. Стекла на них не было. Они были пригодны для употребления, но моя к ним ненависть была так велика, что даже смотреть на них я не мог, однако, и выбросить, почему-то, тоже.

Я злился на помидоры еще один час, а потом позвонил Гриф и сказал, что приедет в гости, вместе с какими-то девочками. Я попросил водку вместо девочек. Тогда я еще много пил.

 

Гриф сидел на полу и курил тонкую, женскую сигарету. Он был на столько пьян, что не мог попасть в пепельницу. Черный, мертвый прах сыпался мимо, пачкая собою когда-то чистый пол. Друг Грифа, кажется, его звали Фей, танцевал в центре кухни, подтягивая сползающие джинсы. Этот тип был противен мне, но я впусти его в свою квартиру и разрешил пользоваться ею. Он дрыгал худыми руками и иногда поворачивал свое прыщавое лицо к свету лампы накаливания. В такие моменты, красные прыщи на его безволосом, безмятежном лице, переливались. Он мечтательно, как героиня голливудских фильмов, закатывал глаза и облизывал посиневшие губы.

Юля – высокая блондинка в черном, коротком платье смотрела на него и улыбалась. Она была хороша в своей дикой, развязной простоте, перепившей бабы. Рыжая Нина сидела на полу, расставив ноги, рядом с Грифом  и, перекрикивая музыку, что-то рассказывала Грифу. Он не слушал. Он уже никого не слушал. Он умирал от выпитой водки. Казалось, что водка выступала капельками пота в том месте, где рос его блондинистый чуб.

Звучала музыка. Громко. Противно. Тошно. Я бы хотел ее выключить, но почему-то не выключал.

— У тебя закончилась туалетная бумага – крикнула Лера, дергая меня за рукав рубашки.

Я посмотрел в ее тупое, бело лицо и ничего не сказал. Он крикнула еще что-то, но я заметил только траекторию вибрации ее огромной груди, обтянутой белой майкой.

— А у него еще и трусы в комнате разложены, видимо, чтобы утром долго не искать – смеясь, сказал Фей, закидываясь пивом из бокала.

Засмеялись все, кроме меня. Я много выпил. Больше, чем они все, но пьян не был. Я только слышал, как сжимаются мои  и ломит затылок. Сладкое, развязное, такое нужно опьянение я не ощущал. Видимо, это было моим наказанием.

Гриф исполнил обязанность друга, заметив, что мне грустно. Он сказал:

— Идем выпьем? – Увлек меня к столу, где стояла вода, пиво и сохли надкушенные сосиски, обмазанные сырным соусом.

— Тебе хватит – сказал я, чтобы потянуть время. Мне уже не хотелось пить.

— Что? – переспросил Гриф. Они ничего не слышал из-за музыки, которую то и дело переключала Лера.

Я повторил.

Гриф махнул рукой и налил две рюмки. Мне не хотелось пить из невымытых рюмок. Я боялся, что из той рюмки, которая теперь досталась мне, пил Фей.

— Только вот закусить нечем. Я сосиски эти уже видеть не могу. Они вонючие какие-то – невнятно сказал Гриф, вертясь на месте. При этом пиво из его бутылки два раза пролилось на пол. Мой бедный, когда-то чистый пол.

Эти пятеро уничтожили мою квартиру за один только вечер. Бычки, пробки, бутылки, пепел, обертки, крошки, грязная посуда – все было разбросано в самом хаотичном порядке по моему жилищу. Внутренне, я жалел себя и свою квартиру, не говоря, однако, ничего и не кому. Это была не трусость – бессилие.

— За Владивосток – заорал Фей и глотнул из бутылки. Девушки завизжали и присоединились к нему. Стали танцевать.

Играла плохая электронная музыка.

— Глянь, что я у тебя нашел! Что ж ты молчал? Это ж самое то! – сказал мне Гриф, ставя на стол кастрюлю с помидорами.

Я промолчал. В подобных ситуациях глупо говорить что-то пьяному, когда и сам пьян.

— Ну…будем! – скомандовал Гриф и опрокинул рюмку.

Я тоже выпил. Медленно, как холодный, грушевый компот в июльский зной. Водка решительно перестала действовать и дарила только боль и голубую муть.

Гриф схватил помидор и откусил. Кровавый сок потек по его губам к подбородку. Я отвернулся.

— Зачетные помидоры! – похвалил Гриф мамины помидоры и чмокнул губами.

В туалете я умылся, посмотрел на свое отражение.

«Что я здесь делаю?» — спросил я себя и тут же ответил – «Я живу здесь».

Когда я вернулся, то увидел, что уже все пьют водку и едят мамины помидоры, совершенно забыв обо мне.

Нина, неосторожно макала свои рыжие волосы в кастрюлю, прижав лапку к губам. Она сосала сок соленого помидора, и ей было хорошо. Лера придерживала свою большую грудь левой рукой, а правой вытаскивала изо рта шкурку от съеденного помидора. Конечно же, она бросила ее прямо на пол и весело захохотала.

Я встал у окна и закурил. Я пытался не слышать их дикие вопли и орущую музыку. Наверное, целый дом слышал все, что происходило в моей квартире, и утром, непременно, должна была позвонить квартирная хозяйка, требуя объяснений.

Ну и ладно. Ну и пусть. Я плачу ей деньги за эту квартиру.

— Здоровские помидоры! – орала Нина, сжирая, кажется, третий.

Я незаметно налил себе рюмку и выпил, затянувшись сигаретой. Я ждал с нетерпением, когда закончится весь этот ужас и все они, вместе со своим рыжими волосами, большими грудями и красными прыщами уедут. Когда-то, это должно было кончится! Должно было!

Проходя в комнату, мимо ванной я услышал шорохи. Это были звуки ударяющихся друг о друга тел. Это было слишком.

Я рванул дверь и наорал на полуголых Фея и Леру. Они послушно оделись выскользнули из ванной.  Лере было сложно справиться с майкой – она сбилась в жгут под незагорелой грудью, разделив туловище Леры на две равные части. Фею было смешно.

За окном светила луна, собрав в круг колючие звезды. Наверное, был ветер. А может быть, и не было его. Я ничего не слышал. Ничего не слышал всю ночь.

 

— Давай по последней – сказал Фей, задремавшему Грифу. Тот поднял голову, глупо посмотрел на Фея и кивнул.

Фей выпил один, закусил помидором и выругался, когда тот лопнул и измазал алым его яркое от прыщей лицо. Нина засмеялась, проведя рукой по плоскому животу.

— Обманул тебя продукт, Фей. Ты жрать разучился.

«Тварь! Мерзкая тварь!» — подумал я.

— Где там Юлька!? Юля! Выходи – крикнула Лера, и я весь сжался от ее низкого, скрипучего голоса. Лере нравилось кричать. Ей доставляло это удовольствие.

Юля, шатаясь вышла из ванной бледная и медленная. Вся ее красота улетучилась. Её и не было вовсе. Все это время Юлю тошнило в мою раковину. Из ванной воняло кислым и затхлым. Быть может, это воняло от Юли. Я не понял сразу.

Посмотрев в бледное лицо девушки, Фей заржал и принялся поднимать Грифа. Сонный и пьяный, он сопротивлялся, сбивая крошки со стола, но Фей оказался сильнее.

— Не обижайся, брат! Весело было! Давай, еще соберемся? – промямлил Фей и утер лицо рукавом.

— Непременно – тихо сказал я и отвел глаза.

— Нуу… Ну не обижайся на нас! – весело и игриво, протянула Лера, натягивая пальто. Оно еле сошлось на ее груди. Я проследил за ее ловкими руками, застегивающими пуговицы. Руки были красивыми. Она не знала об этом. Ей никто не говорил.

Последней вышла Нина. Она долго обувалась. Юля и Гриф не попрощались со мной. Они были очень пьяны и не могли говорить. Мне повезло.

— Пока. Прости, если что не так – сказал мне на прощание Нина, и едва смогла сдержать улыбку.

Я захлопнул дверь и остался один. В тишине. Первый раз за семь часов.

 

Медленный, я сел у стола. Никаких сил я не ощущал в своем теле. Я даже не мог водить глазами. Руки мои тряслись, кости ног ломило, челюсть стучала ни то от холода, ни то от нервов.

«Господи» — подумал я. – «Есть ли ты на свете? Слышишь ли ты меня? Видишь ли ты? Обрати на меня внимание! Я здесь! Почему я никогда тебя не вижу? Покажись мне…»

Я посмотрел на время. Было шесть утра. Скоро должен был настать все очищающий, прогоняющий любую нечисть, весенний рассвет. Он медлил. Проверял меня на прочность.

Неожиданно, тошно и страстно, я ощутил голод. Такое бывает после большого количества, усвоенного алкоголя. В желудке стало сосать, горло пересохло, организм задрожал в агонии.

Я метнулся к холодильнику, но он оказался пуст, я взглянул на стол, но он походил на помойку, в которой порылись до меня. Шкафы, хлебница, тарелки – все пустовало. Я умирал от голода. Я готов был, начать есть окурки.

От жалости к самому себе подкосились ноги. Я сел на пол и опустил голову.

Вдруг, рядом с ножкой кухонного стола, я заметил ярко оранжевый, целый, хотя и замусоренный, маленький помидор. Он лежал зеленой попкой, обращенный ко мне.

Аккуратно, как бабочку, я взял его и положил на тарелку. Он был горд в своем одиночестве, прямо смотрел на окружающий мир и не отождествлял себя с ним. Последний, незаслуженно забытый, чудом уцелевший для меня, сорванный бережными мамиными руками, омытый, протомившийся так долго в стеклянной тюрьме помидор сохранил себя для меня. Он пожертвовал всеми своим братьями, он был унижен мусором пола, он был ударен с одного края, он высох, но сохранил себя, не смотря ни на что. Прошел всю череду унизительных испытаний и лежал теперь передо мной, готовый отдаться мне, готовый спасти меня.

«Мамочка, милая моя мамочка. За что у тебя я? Почему ни кто-то другой? Ты еще спишь…спишь и все равно думаешь обо мне. Одна на всем белом свете ты думаешь обо мне…Господи, да что же ты меня не убил сегодня? Как ты посмел сохранить меня? Куда же ты смотрел? Неужели ты отвел глаза?»

Между тем, весеннее солнце, как и ожидалось, выплыло из-за горизонта, и ударило стрелами лучей в окно моей грязной и одинокой кухни.

Пройдясь по комнате, как сумасшедший, я что-то сказал сам себе, что-то, чего и сам не разобрал, а после  уселся за стол, быстро закатал рукава рубахи и воровато, страстно  съел помидор.

Безвольный, раздавленный, он рухнул в мой наполненный водкой желудок и затих.

Я  осознал, что совершил секунду назад и заплакал.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.