Андрей Усков. Откровения от Андрея (эпизод 8)

Ч т е ц. Одни сутки Копенкин прожил в Чевенгуре обнадеженным, а потом устал от постоя в этом городе, не чувствуя в нем коммунизма.

К о п е н к и н. Оказывается, Чепурный нисколько не знал вначале, после погребения буржуазии, как жить для счастья, и он уходил для сосредоточенности в дальние луга, чтобы там, в живой траве и одиночестве, предчувствовать коммунизм.

(сюжет для Чепурного)

Ч т е ц. После двух суток лугового безлюдья и созерцания контрреволюционной благости природы Чепурный грустно затосковал и обратился за умом к Карлу Марксу: думал – громадная книга, в ней все написано; и даже удивился, что мир устроен редко – степей больше, чем домов и людей, – однако уже есть о мире и о людях столько выдуманных слов.

Однако он организовал чтение той книги вслух: Прокофий ему читал, а Чепурный положил голову и слушал внимательным умом, время от времени наливая квасу Прокофию, чтобы у чтеца не ослабевал голос. После чтения Чепурный ничего не понял, но ему полегчало.

Ч е п у р н ы й.  Формулируй, Прош.

Ч т е ц. Мирно сказал он.

Ч е п у р н ы й. Я что-то чувствую.

Ч т е ц. Прокофий надулся своим умом и сформулировал просто.

П р о к о ф и й. Я полагаю, товарищ Чепурный, одно…

Ч е п у р н ы й. Ты не полагай, ты давай мне резолюцию о ликвидации класса остаточной сволочи.

П р о к о ф и й. Я полагаю.

Ч т е ц. Рассудочно округлял Прокофий.

П р о к о ф и й. Одно: раз у Карла Маркса не сказано про остаточные классы, то их и быть не может.

Ч е п у р н ы й.  А они есть – выйди на улицу: либо вдова, либо приказчик, либо сокращенный начальник пролетариата… Как же быть, скажи пожалуйста!

П р о к о ф и й. А я полагаю, поскольку их быть, по Карлу Марксу, не может, постольку же их быть и не должно.

Ч е п у р н ы й. А они живут и косвенно нас угнетают – как же так?

Ч т е ц. Прокофий снова напрягся привычной головой, отыскивая теперь лишь организационную форму. Чепурный его предупредил, чтобы он по науке думать не старался, – наука еще не кончена, а только развивается: неспелую рожь не косят.

П р о к о ф и й. Я мыслю и полагаю, товарищ Чепурный, в таком последовательном порядке.

Ч т е ц. Нашел исход Прокофий.

Ч е п у р н ы й. Да ты мысли скорей, а то я волнуюсь!

П р о к о ф и й. Я исхожу так: необходимо остатки населения вывести из Чевенгура сколько возможно далеко, чтоб они заблудились.

Ч е п у р н ы й.  Это не ясно: им пастухи дорогу покажут…

Ч т е ц. Прокофий не прекращал своего слова.

П р о к о ф и й. Всем устраняемым с базы коммунизма выдается вперед недельный паек – это сделает ликвидком эвакопункта…

Ч е п у р н ы й. Ты напомни мне – я завтра тот ликвидком сокращу.

П р о к о ф и й. Возьму на заметку, товарищ Чепурный. Затем – всему среднему запасному остатку буржуазии объявляется смертная казнь, и тут же она прощается…

Ч е п у р н ы й. Как это?!

П р о к о ф и й. Прощается под знаком вечного изгнания из Чевенгура и с прочих баз коммунизма. Если же остатки появятся в Чевенгуре, то смертная казнь на них возвращается в двадцать четыре часа.

Ч е п у р н ы й. Это, Прош, вполне приемлемо! Пиши, пожалуйста, постановление с правой стороны бумаги.

Ч т е ц. Чепурный с затяжкой понюхал табаку и продолжительно ощущал его вкус. Теперь ему стало хорошо: класс остаточной сволочи будет выведен за черту уезда, а в Чевенгуре наступит коммунизм, потому что больше нечему быть. Чепурный взял в руки сочинение Карла Маркса и с уважением перетрогал густонапечатанные страницы.

Ч е п у р н ы й. Писал-писал человек.

Ч т е ц. сожалел Чепурный.

Ч е п у р н ы й. А мы все сделали, а потом прочитали, – лучше бы и не писал!

Ч т е ц. Чтобы не напрасно книга была прочитана, Чепурный оставил на ней письменный след поперек заглавия.

П и с ь м е н н ы й  с л е д  Ч е п у р н о г о. Исполнено в Чевенгуре вплоть до эвакуации класса остаточной сволочи.

Ч е п у р н ы й. Про этих не нашлось у Маркса головы для сочинения, а опасность от них неизбежна впереди. Но мы дали свои меры.

Ч т е ц. Затем Чепурный бережно положил книгу на подоконник, с удовлетворением чувствуя ее прошедшее дело.

Прокофий написал постановление, и они разошлись. Прокофий пошел искать Клавдюшу, а Чепурный – осмотреть город перед наступлением в нем коммунизма. Близ домов – на завалинках, на лежачих дубках и на разных случайных сидениях – грелись чуждые люди: старушки, сорокалетние молодцы расстрелянных хозяев в синих картузах, небольшие юноши, воспитанные на предрассудках, утомленные сокращением служащие и прочие сторонники одного сословия. Завидев бредущего Чепурного, сидельцы тихо поднялись и, не стукая калиткой, медленно скрывались внутрь усадьбы, стараясь глухо пропасть.

На всех воротах почти круглый год оставались нарисованные мелом надмогильные кресты, ежегодно изображаемые в ночь под крещение: в этом году еще не было сильного бокового дождя, чтобы смыть меловые кресты.

Ч е п у р н ы й. Надо завтра пройтись тут с мокрой тряпкой.

Ч т е ц. Отмечал в своём уме Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Это же явный позор.

Ч т е ц. На краю города открылась мощная глубокая степь. Густой жизненный воздух успокоительно питал затихшие вечерние травы, и лишь в потухающей дали ехал на телеге какой-то беспокойный человек и пылил в пустоте горизонта. Солнце еще не зашло, но его можно теперь разглядывать глазами – неутомимый круглый жар; его красной силы должно хватить на вечный коммунизм и на полное прекращение междоусобной суеты людей, которая означает смертную необходимость есть, тогда как целое небесное светило помимо людей работает над ращением пищи. Надо отступиться одному от другого, чтобы заполнить это междоусобное место, освещенное солнцем, вещью дружбы.

Чепурный безмолвно наблюдал солнце, степь и Чевенгур и чутко ощущал волнение близкого коммунизма. Он боялся своего поднимавшегося настроения, которое густой силой закупоривает головную мысль и делает трудным внутреннее переживание. Прокофия сейчас находить долго, а он бы мог сформулировать, и стало бы внятно на душе.

Ч е п у р н ы й. Что такое мне трудно, это же коммунизм настает!

Ч т е ц. В темноте своего волнения тихо отыскивал Чепурный.

Солнце ушло и отпустило из воздуха влагу для трав. Природа стала синей и покойной, очистившись от солнечной шумной работы для общего товарищества утомившейся жизни. Сломленный ногою Чепурного стебель положил свою умирающую голову на лиственное плечо живого соседа; Чепурный отставил ногу и принюхался – из глуши степных далеких мест пахло грустью расстояния и тоской отсутствия человека.

От последних плетней Чевенгура начинался бурьян, сплошной гущей уходивший в залежи неземлеустроенной степи; его ногам было уютно в теплоте пыльных лопухов, по-братски росших среди прочих самовольных трав. Бурьян обложил весь Чевенгур тесной защитой от притаившихся пространств, в которых Чепурный чувствовал залегшее бесчеловечие. Если б не бурьян, не братские терпеливые травы, похожие на несчастных людей, степь была бы неприемлемой; но ветер несет по бурьяну семя его размножения, а человек с давлением в сердце идет по траве к коммунизму. Чепурный хотел уходить отдыхать от своих чувств, но подождал человека, который шел издали в Чевенгур по пояс в бурьяне. Сразу видно было, что это идет не остаток сволочи, а угнетенный: он брел в Чевенгур как на врага, не веря в ночлег и бурча на ходу. Шаг странника был неровен, ноги от усталости всей жизни расползались врозь, а Чепурный думал.

Ч е п у р н ы й. Вот идет товарищ, обожду и обнимусь с ним от грусти – мне ведь жутко быть одному в сочельник коммунизма!

Ч т е ц. Чепурный пощупал лопух – он тоже хочет коммунизма: весь бурьян есть дружба живущих растений. Зато цветы и палисадники и еще клумбочки, те – явно сволочная рассада, их надо не забыть выкосить и затоптать навеки в Чевенгуре: пусть на улицах растет отпущенная трава, которая наравне с пролетариатом терпит и жару жизни, и смерть снегов. Невдалеке бурьян погнулся и кротко прошуршал, словно от движения постороннего тела.

Г о л о с  и з  б у р ь я н а.  Я вас люблю, Клавдюша, и хочу вас есть, а вы все слишком отвлеченны!

Ч т е ц. Мучительно сказал голос Прокофия, не ожидая ухода Чепурного. Чепурный услышал, но не огорчился: вот же идет человек, у него тоже нет Клавдюши!

Человек был уже близко, с черной бородой и преданными чему-то глазами. Он ступал сквозь чащи бурьяна горячими, пыльными сапогами, из которых должен был выходить запах пота.

Чепурный жалобно прислонился к плетню; он испуганно видел, что человек с черной бородой ему очень мил и дорог – не появись он сейчас, Чепурный бы заплакал от горя в пустом и постном Чевенгуре; он втайне не верил, что Клавдюша может ходить на двор и иметь страсть к размножению, – слишком он уважал ее за товарищеское утешение всех одиноких коммунистов в Чевенгуре; а она взяла и легла с Прокофием в бурьян, а между тем весь город притаился в ожидании коммунизма и самому Чепурному от грусти потребовалась дружба; если б он мог сейчас обнять Клавдюшу, он бы свободно подождал потом коммунизма еще двое-трое суток, а так жить он больше не может – его товарищескому чувству не в кого упираться; хотя никто не в силах сформулировать твердый и вечный смысл жизни, однако про этот смысл забываешь, когда живешь в дружбе и неотлучном присутствии товарищей, когда бедствие жизни поровну и мелко разделено между обнявшимися мучениками.

Пешеход остановился перед Чепурным.

П е ш е х о д. Стоишь – своих ожидаешь?

Ч е п у р н ы й. Своих!

Ч т е ц. Со счастьем согласился Чепурный.

П е ш е х о д. Теперь все чужие – не дождешься! А может, родственников смотришь?

Ч е п у р н ы й. Нет – товарищей.

П е ш е х о д.  Ну жди дальше.

Ч т е ц. Сказал прохожий и стал заново обосновывать сумку с харчами на своей спине.

П е ш е х о д. Нету теперь товарищей. Все дураки, которые были кой-как, нынче стали жить нормально: сам хожу и вижу.

Ч т е ц. Кузнец Сотых уже привык к разочарованию, ему было одинаково жить, что в слободе Калитве, что в чужом городе, – и он равнодушно бросил на целое лето кузню в слободе и пошел наниматься на строительный сезон арматурщиком, так как арматурные каркасы похожи на плетни и ему, поэтому, знакомы.

С о т ы х. Видишь ты.

Ч т е ц. Говорил Сотых, не сознавая, что он рад встреченному человеку.

С о т ы х. Товарищи – люди хорошие, только они дураки и долго не живут. Где ж теперь тебе товарищ найдется? Самый хороший – убит в могилу: он для бедноты очень двигаться старался, – а который утерпел, тот нынче без толку ходит… Лишний же элемент – тот покой власти надо всеми держит, того ты никак не дождешься!

Ч т е ц. Сотых управился с сумкой и сделал шаг, чтобы идти дальше, но Чепурный осторожно притронулся к нему и заплакал от волнения и стыда своей беззащитной дружбы.

Кузнец сначала промолчал, испытывая притворство Чепурного, а потом и сам перестал поддерживать свое ограждение от других людей и весь облегченно ослаб.

С о т ы х. Значит, ты от хороших убитых товарищей остался, раз плачешь! Пойдем в обнимку на ночевку – будем с тобой долго думать. А зря не плачь – люди не песни: от песни я вот всегда заплачу, на своей свадьбе и то плакал…

Ч т е ц. Чевенгур рано затворялся, чтобы спать и не чуять опасности. И никто, даже Чепурный со своим слушающим чувством, не знал, что на некоторых дворах идет тихая беседа жителей. Лежали у заборов в уюте лопухов бывшие приказчики и сокращенные служащие и шептались про лето господне, про тысячелетнее царство Христово, про будущий покой освеженной страданиями земли, – такие беседы были необходимы, чтобы кротко пройти по адову дну коммунизма; забытые запасы накопленной вековой душевности помогали старым чевенгурцам нести остатки своей жизни с полным достоинством терпения и надежды. Но зато горе было Чепурному и его редким товарищам – ни в книгах, ни в сказках, нигде коммунизм не был записан понятной песней, которую можно было вспомнить для утешения в опасный час; Карл Маркс глядел со стен, как чуждый Саваоф, и его страшные книги не могли довести человека до успокаивающего воображения коммунизма; московские и губернские плакаты изображали гидру контрреволюции и поезда с ситцем и сукном, едущие в кооперативные деревни, но нигде не было той трогательной картины будущего, ради которого следует отрубить голову гидре и везти груженые поезда. Чепурный должен был опираться только на свое воодушевленное сердце и его трудной силой добывать будущее, вышибая души из затихших тел буржуев и обнимая пешехода-кузнеца на дороге.

До первой чистой зари лежали на соломе в нежилом сарае Чепурный и Сотых – в умственных поисках коммунизма и его душевности. Чепурный был рад любому человеку-пролетарию, что бы он ни говорил: верно или нет. Ему хорошо было не спать и долго слышать формулировку своим чувствам, заглушенным их излишней силой.

Ч е п у р н ы й.  От этого настает внутренний покой, и напоследок засыпаешь.

Ч т е ц. Сотых тоже не спал, но много раз замолкал и начинал дремать, а дремота восстанавливала в нем силы, он просыпался, кратко говорил и, уставая, вновь закатывался в полузабвение. Во время его дремоты Чепурный выпрямлял ему ноги и складывал руки на покой, чтобы он лучше отдыхал.

С о т ы х. Не гладь меня, не стыди человека.

Ч т е ц. Отзывался Сотых в теплой глуши сарая.

С о т ы х. Мне и так с тобой чего-то хорошо.

Ч т е ц. Под самый сон дверь сарая засветилась щелями и с прохладного двора запахло дымным навозом; Сотых привстал и поглядел на новый день одурелыми от неровного сна глазами.

Ч е п у р н ы й. Ты чего? Ляжь на правый бок и забудься.

Ч т е ц. Произнес Чепурный, жалея, что так скоро прошло время.

С о т ы х. Ну никак ты мне спать не даешь.

Ч т е ц. Упрекнул Сотых.

С о т ы х. У нас в слободе такой актив есть: мужикам покою не дает; ты тоже актив, идол тебя вдарь!

Ч е п у р н ы й. А чего ж мне делать, раз у меня сна нету, скажи пожалуйста!

Ч т е ц. Сотых пригладил волосы на голове и раскудрявил бороду, будто собираясь в опрятном виде преставиться во сне смерти.

С о т ы х. Сна у тебя нету от упущений, революция-то помаленьку распускается. Ты приляжь ко мне ближе и спи, а утром собери остатки красных и – грянь, а то опять народ пешком куда-то пошел…

Ч е п у р н ы й.  Соберу срочным порядком.

Ч т е ц. Сам себе сформулировал Чепурный и уткнулся в спокойную спину прохожего, чтобы скорее набраться сил во сне. Зато у Сотых уже перебился сон, и он не мог забыться.

С о т ых. Уже рассвело.

Ч т е ц. Рассматривал утро Сотых.

С о т ых. Мне почти пора идти; лучше потом, когда будет жара, в логу полежу. Ишь ты, человек какой спит – хочется ему коммунизма, и шабаш: весь народ за одного себя считает!

Ч т е ц. Сотых поправил Чепурному свалившуюся голову, прикрыл худое тело шинелью и встал уходить отсюда навсегда.

С о т ых. Прощай, сарай!

Ч т е ц. Сказал он в дверях ночному помещению.

С о т ых. Живи, не гори!

Ч т е ц. Сука, спавшая со щенятами в глубине сарая, ушла куда-то кормиться, и щенки ее разбрелись в тоске по матери; один толстый щенок пригрелся к шее Чепурного и начал лизать ее поверх железок жадным младенческим языком. Сперва Чепурный только улыбался – щенок его щекотал, а потом начал просыпаться от раздражающего холода остывающих слюней.

Прохожего товарища не было; но Чепурный отдохнул и не стал горевать по нем.

Ч е п у р н ы й. Надо скорей коммунизм кончать.

Ч т е ц. Обнадеживал себя Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Тогда и этот товарищ в Чевенгур возвратится.

Ч т е ц. А спустя час он собрал уже в уисполкоме всех чевенгурских большевиков – одиннадцать человек – и сказал им одно и то же, что всегда говорил.

Ч е п у р н ы й. Надо нам, ребята, поскорей коммунизм делать, а то ему исторический момент пройдет, – пускай Прокофий нам сформулирует!

Ч т е ц. Прокофий, имевший все сочинения Карла Маркса для личного употребления, формулировал всю революцию как хотел – в зависимости от настроения Клавдюши и объективной обстановки.

Объективная же обстановка и тормоз мысли заключались для Прокофия в темном, но связном и безошибочном чувстве Чепурного. Как только Прокофий начинал наизусть сообщать сочинение Маркса, чтобы доказать поступательную медленность революции и долгий покой Советской власти, Чепурный чутко худел от внимания и с корнем отвергал рассрочку коммунизма.

Ч е п у р н ы й. Ты, Прош, не думай сильней Карла Маркса: он же от осторожности выдумывал, что хуже, а раз мы сейчас коммунизм можем поставить, то Марксу тем лучше.

П р о к о ф и й. Я от Маркса отступиться не могу, товарищ Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Со скромным духовным подчинением говорил Прокофий.

П р о к о ф и й. Раз у него напечатано, то нам идти надо теоретически буквально.

Ч т е ц.  Пиюся молча вздыхал от тяжести своей темноты. Другие большевики тоже никогда не спорили с Прокофием: для них все слова были бредом одного человека, а не массовым делом.

Ч е п у р н ы й. Это, Прош, все прилично, что ты говоришь.

П р о к о ф и й. Тактично и мягко отвергал Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Только скажи мне, пожалуйста, не уморимся ли мы сами от долгого хода революционности? Я же первый, может, изгажусь и сотрусь от сохранения власти: долго ведь нельзя быть лучше всех!

П р о к о ф и й. Как хотите, товарищ Чепурный!

Ч е п у р н ы й. С твердой кротостью соглашался Прокофий.

Ч т е ц. Чепурный смутно понимал и терпел в себе бушующие чувства.

Ч е п у р н ы й. Да не как я хочу, товарищ Дванов, а как вы все хотите, как Ленин хочет и как Маркс думал день и ночь!.. Давайте дело делать – очищать Чевенгур от остатков буржуев…

П р о к о ф и й. Отлично, проект обязательного постановления я уже заготовил…

Ч е п у р н ы й. Не постановления, а приказа.

П и ю с я. Поправил, чтобы было тверже, Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Постановлять будем затем, а сейчас надо класть.

П р о к о ф и й. Опубликуем как приказ.

П и ю с я. Вновь согласился Прокофий.

П р о к о ф и й.  Кладите резолюцию, товарищ Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Не буду.

П р о к о ф и й. Отказался Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Словом тебе сказал – и конец.

Ч т е ц. Но остатки чевенгурской буржуазии не послушались словесной резолюции – приказа, приклеенного мукой к заборам, ставням и плетням. Коренные жители Чевенгура думали, что вот-вот и все кончится: не может же долго продолжаться то, чего никогда не было. Чепурный прождал ухода остатков буржуазии двадцать четыре часа и пошел с Пиюсей выгонять людей из домов. Пиюся входил в любой очередной дом, отыскивал самого возмужалого буржуя и молча ударял его по скуле.

П и ю с я. Читал приказ?

Б у р ж у й. Читал, товарищ.

П и ю с я. Смирно отвечал буржуй.

Б у р ж у й. Проверьте мои документы – я не буржуй, а бывший советский служащий, я подлежу приему в учреждения по первому требованию…

Ч т е ц. Чепурный брал его бумажку и читал.

Б у м а ж к а  б у р ж у я. Дано сие тов. Прокопенко Р. Т. в том, что он сего числа сокращен из должности зам. коменданта запасной хлебофуражной базы Эвакопункта и по советскому состоянию и движению образов мыслей принадлежит к революционно-благонадежным элементам. Замнач. эвакопункта П. Дванов.

П и ю с я. Чего там?

Ч е п у р н ы й. Ожидал Пиюся.

П и ю с я. Чепурный разорвал бумажку.

Ч е п у р н ы й. Выселяй его. Мы всю буржуазию удостоверили.

Б у р ж у й. Да как же так, товарищи?

П и ю с я. Сбивал Прокопенко на милость.

П р о к о п е н к о. Ведь у меня удостоверение на руках – я советский служащий, я даже с белыми не уходил, а все уходили…

П и ю с я. Уйдешь ты куда – у тебя свой дом здесь!

Ч т е ц. Разъяснил Пиюся Прокопенке его поведение и дал ему любя по уху.

Ч е п у р н ы й. Займись, в общем, сделай мне город пустым.

Ч т е ц. Окончательно посоветовал Чепурный Пиюсе, а сам ушел, чтобы больше не волноваться и успеть приготовиться к коммунизму. Но не сразу далось Пиюсе изгнание буржуев. Сначала он работал в одиночку – сам бил остатки имущих, сам устанавливал им норму вещей и еды, которую остаткам буржуев разрешалось взять в путь, и сам же упаковывал вещи в узлы; но к вечеру Пиюся настолько утомился, что уже не бил жителей в очередных дворах, а только молча паковал им вещи.

П и ю с я. Так я весь сам разложусь!

Ч т е ц. Испугался Пиюся и пошел искать себе подручных коммунистов.

Однако и целый отряд большевиков не мог управиться с остаточными капиталистами в двадцать четыре часа. Некоторые капиталисты просили, чтобы их наняла Советская власть себе в батраки – без пайка и без жалованья, а другие умоляли позволить им жить в прошлых храмах и хотя бы издали сочувствовать Советской власти.

П и ю с я. Нет и нет.

Ч т е ц. Отвергал Пиюся другим.

П и ю с я. Вы теперь не люди, и природа вся переменилась…

Ч т е ц. Многие полубуржуи плакали на полу, прощаясь со своими предметами и останками. Подушки лежали на постелях теплыми горами, емкие сундуки стояли неразлучными родственниками рыдающих капиталистов, и, выходя наружу, каждый полубуржуй уносил на себе многолетний запах своего домоводства, давно проникший через легкие в кровь и превратившийся в часть тела. Не все знали, что запах есть пыль собственных вещей, но каждый этим запахом освежал через дыхание свою кровь. Пиюся не давал застаиваться горю полубуржуев на одном месте: он выкидывал узлы с нормой первой необходимости на улицу, а затем хватал поперек тоскующих людей с равнодушием мастера, бракующего человечество, и молча сажал их на узлы, как на острова последнего убежища; полубуржуи на ветру переставали горевать и щупали узлы – все ли в них Пиюся положил, что им полагалось. Выселив к позднему вечеру весь класс остаточной сволочи, Пиюся сел с товарищами покурить. Начался тонкий, едкий дождь – ветер стих в изнеможении и молча лег под дождь. Полубуржуи сидели на узлах непрерывными длинными рядами и ожидали какого-то явления.

Явился Чепурный и приказал своим нетерпеливым голосом, чтобы все сейчас же навеки пропали из Чевенгура, потому что коммунизму ждать некогда и новый класс бездействует в ожидании жилищ и своего общего имущества. Остатки капитализма прослушали Чепурного, но продолжали сидеть в тишине и дожде.

Ч е п у р н ы й. Товарищ Пиюся.

П и ю с я. Сдержанно сказал Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Скажи нам пожалуйста, что это за блажь такая? Пускай они хоронятся, пока мы их не убиваем, – нам от них революцию пустить некуда…

П и ю с я. Я сейчас, товарищ Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Конкретно сообразил Пиюся и вынул револьвер.

П и ю с я (полубуржую). Скрывайся прочь, остатняя сволочь!

Ч е п у р н ы й. Сказал он наиболее близкому полубуржую.

Ч т е ц. Тот наклонился на свои обездоленные руки и продолжительно заплакал – без всякого заунывного начала. Пиюся запустил горячую пулю в его узел – и полубуржуй поднялся на сразу окрепшие ноги сквозь дым выстрела, а Пиюся схватил левой рукой узел и откинул его вдаль.

П и ю с я. Так пойдешь.

Ч т е ц. Определил он.

П и ю с я. Тебе пролетариат вещи подарил, значит, бежать надо с ними, а теперь мы их назад берем.

Ч т е ц. Подручные Пиюси поспешно начали обстреливать узлы и корзины старого чевенгурского населения, – и полубуржуи медленно, без страха, тронулись в спокойные окрестности Чевенгура. В городе осталось одиннадцать человек жителей, десять из них спали, а один ходил по заглохшим улицам и мучился. Двенадцатой была Клавдюша, но она хранилась в особом доме, как сырье общей радости, отдельно от опасной массовой жизни.

Дождь к полночи перестал, и небо замерло от истощения. Грустная летняя тьма покрывала тихий и пустой, страшный Чевенгур. С осторожным сердцем Чепурный затворил распахнутые ворота в доме бывшего Завына-Дувайло и думал, куда же делись собаки в городе; на дворах были только исконные лопухи и добрая лебеда, а внутри домов в первый раз за долгие века никто не вздыхал во сне. Иногда Чепурный входил в горницу, садился в сохранившееся кресло и нюхал табак, чтобы хоть чем-нибудь пошевелиться и прозвучать для самого себя. В шкафах кое-где лежали стопочками домашние пышки, а в одном доме имелась бутылка церковного вина – висанта. Чепурный поглубже вжал пробку в бутылку, чтобы вино не потеряло вкуса до прибытия пролетариата, а на пышки накинул полотенце, чтобы они не пылились. Особенно хорошо всюду были снаряжены постели – белье лежало свежим и холодным, подушки обещали покой любой голове; Чепурный прилег на одну кровать, чтобы испробовать, но ему сразу стало стыдно и скучно так удобно лежать, словно он получил кровать в обмен за революционную неудобную душу.

Несмотря на пустые обставленные дома, никто из десяти человек чевенгурских большевиков не пошел искать себе приятного ночлега, а легли все вместе на полу в общем кирпичном доме, забронированном еще в семнадцатом году для беспризорной тогда революции. Чепурный и сам считал своим домом только то кирпичное здание, но не эти теплые уютные горницы.

Над всем Чевенгуром находилась беззащитная печаль – будто на дворе в доме отца, откуда недавно вынесли гроб с матерью, и по ней тоскуют, наравне с мальчиком-сиротой, заборы, лопухи и брошенные сени. И вот мальчик опирается головой в забор, гладит рукой шершавые доски и плачет в темноте погасшего мира, а отец утирает свои слезы и говорит, что ничего, все будет потом хорошо и привыкнется. Чепурный мог формулировать свои чувства только благодаря воспоминаниям, а в будущее шел с темным ожидающим сердцем, лишь ощущая края революции и тем не сбиваясь со своего хода. Но в нынешнюю ночь ни одно воспоминание не помогало Чепурному определить положение Чевенгура. Дома стоят потухшими – их навсегда покинули не только полубуржуи, но и мелкие животные; даже коров нигде не было – жизнь отрешилась от этого места и ушла умирать в степной бурьян, а свою мертвую судьбу отдала одиннадцати людям – десять из них спали, а один бродил со скорбью неясной опасности.

Чепурный сел наземь у плетня и двумя пальцами мягко попробовал росший репеек: он тоже живой и теперь будет жить при коммунизме. Что-то долго никак не рассветало, а уж должна быть пора новому дню. Чепурный затих и начал бояться.

Ч е п у р н ы й. Взойдет ли солнце утром и наступит ли утро когда-нибудь?

Ч т е ц (иронично). Ведь нет уже старого мира!

Вечерние тучи немощно, истощенно висели на неподвижном месте, вся их влажная упавшая сила была употреблена степным бурьяном на свой рост и размножение; ветер спустился вниз вместе с дождем и надолго лег где-то в тесноте трав. В своем детстве Чепурный помнил такие пустые остановившиеся ночи, когда было так скучно и тесно в теле, а спать не хотелось, и он маленький лежал на печке в душной тишине хаты с открытыми глазами; от живота до шеи он чувствовал в себе тогда какой-то сухой узкий ручей, который все время шевелил сердце и приносил в детский ум тоску жизни; от свербящего беспокойства маленький Чепурный ворочался на печке, злился и плакал, будто его сквозь середину тела щекотал червь. Такая же душная, сухая тревога волновала Чепурного в эту чевенгурскую ночь, быть может потушившую мир навеки.

Ч е п у р н ы й. Ведь завтра хорошо будет, если солнце взойдет.

Ч т е ц. Успокаивал себя Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Чего я горюю от коммунизма, как полубуржуй!..

Ч т е ц. Полубуржуи сейчас, наверное, притаились в степи или шли дальше от Чевенгура медленным шагом; они, как все взрослые люди, не сознавали той тревоги неуверенности, какую имели в себе дети и члены партии, – для полубуржуев будущая жизнь была лишь несчастной, но не опасной и не загадочной, а Чепурный сидел и боялся завтрашнего дня, потому что в этот первый день будет как-то неловко и жутко, словно то, что всегда было девичеством, созрело для замужества и завтра все люди должны жениться.

Чепурный от стыда сжал руками лицо и надолго присмирел, терпя свой бессмысленный срам.

Где-то, в середине Чевенгура, закричал петух, и мимо чопорного Чепурного тихо прошла собака, бросившая хозяйский двор.

Ч е п у р н ы й. Жучок, Жучок!

Ч т е ц. С радостью позвал собаку Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Пойди сюда, пожалуйста!

Ч т е ц. Жучок покорно подошел и понюхал протянутую человеческую руку, рука пахла добротой и соломой.

Ч е п у р н ы й. Тебе хорошо, Жучок? А мне – нет!

Ч т е ц. В шерсти Жучка запутались репьи, а его зад был испачкан унавоженной лошадьми грязью – это была уездная верная собака, сторож русских зим и ночей, обывательница среднего имущего двора.

Чепурный повел собаку в дом и покормил ее белыми пышками – собака ела их с трепетом опасности, так как эта еда попалась ей в первый раз от рождения. Чепурный заметил испуг собаки и нашел ей еще кусочек домашнего пирога с яичной начинкой, но собака не стала есть пирог, а лишь нюхала его и внимательно ходила кругом, не доверяя дару жизни; Чепурный подождал, пока Жучок обойдется и съест пирог, а затем взял и проглотил его сам – для доказательства собаке. Жучок обрадовался избавлению от отравы и начал мести хвостом пыль на полу.

Ч е п у р н ы й. Ты, должно быть, бедняцкая сволочь, а не буржуйская полусобака!

Ч т е ц. Полюбил Жучка Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Ты сроду крупчатки не ела – теперь живи в Чевенгуре.

Ч т е ц. На дворе закричали еще два петуха.

Ч е п у р н ы й. Значит, три птицы у нас есть.

Ч т е ц. Подсчитал Чепурный.

Ч е п у р н ы й. И одна голова скотины.

Ч т е ц. Выйдя из горницы дома, Чепурный сразу озяб на воздухе и увидел другой Чевенгур: открытый прохладный город, освещенный серым светом еще далекого солнца; в его домах было жить не страшно, а по его улицам можно ходить, потому что травы росли по-прежнему и тропинки лежали в целости. Свет утра расцветал в пространстве и разъедал вянущие ветхие тучи.

Ч е п у р н ы й. Значит, солнце будет нашим!

Ч т е ц. И Чепурный жадно показал на восток.

Две безымянные птицы низко пронеслись над Японцем и сели на забор, потряхивая хвостиками.

Я п о н е ц. И вы с нами?!

Ч т е ц. Приветствовал птиц Чепурный и бросил им из кармана горсть сора и табака.

Ч е п у р н ы й. Кушайте, пожалуйста!

Ч т е ц. Чепурный теперь уже хотел спать и ничего не стыдился. Он шел к кирпичному общему дому, где лежали десять товарищей, но его встретили четыре воробья и перелетели из-за предрассудка осторожности на плетень.

Ч е п у р н ы й. На вас я надеялся!

Ч т е ц. Сказал воробьям Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Вы наша кровная птица, только бояться теперь ничего не следует – буржуев нету: живите, пожалуйста!

Ч т е ц. В кирпичном доме горел огонь: двое спали, а восьмеро лежали и молча глядели в высоту над собой; лица их были унылы и закрыты темной задумчивостью.

Ч е п у р н ы й. Чего ж вы не спите?

Ч т е ц. Спросил восьмерых Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Завтра у нас первый день, – уже солнце встало, птицы к нам летят, а вы лежите от испуга зря.

Ч т е ц. Чепурный лег на солому, подкутал под себя шинель и смолк в теплоте и забвении. За окном уже подымалась роса навстречу обнаженному солнцу, не изменившему чевенгурским большевикам и восходящему над ними. Не спавший всю ночь Пиюся встал с отдохнувшим сердцем и усердно помылся и почистился ради первого дня коммунизма. Лампа горела желтым загробным светом, Пиюся с удовольствием уничтожения потушил ее и вспомнил, что Чевенгур никто не сторожит – капиталисты могут явочно вселиться, и опять придется жечь круглую ночь лампу, чтобы полубуржуи знали, что коммунисты сидят вооруженные и без сна. Пиюся залез на крышу и присел к железу от яростного света кипящей против солнца росы; тогда Пиюся посмотрел и на солнце – глазами гордости и сочувствующей собственности.

П и ю с я. Дави, чтоб из камней теперь росло.

Ч т е ц. С глухим возбуждением прошептал Пиюся солнцу: для крика у него не хватило слов – он не доверял своим знаниям.

П и ю с я. Дави!

Ч т е ц. Еще раз радостней сжал свои кулаки Пиюся – в помощь давлению солнечного света в глину, в камни и в Чевенгур.

Но и без Пиюси солнце упиралось в землю сухо и твердо – и земля первая, в слабости изнеможения, потекла соком трав, сыростью суглинков и заволновалась всею волосистой расширенной степью, а солнце только накалялось и каменело от напряженного сухого терпения.

У Пиюси от едкости солнца зачесались десны под зубами.

П и ю с я. Раньше оно так никогда не всходило.

Ч т е ц. Сравнил в свою пользу Пиюся.

П и ю с я. У меня сейчас смелость корябается в спине, как от духовой музыки.

Ч т е ц. Пиюся глянул в остальную даль – куда пойдет солнце: не помешает ли что-нибудь его ходу – и сделал шаг назад от оскорбления: вблизи околицы Чевенгура стояли табором вчерашние полубуржуи; у них горели костры, паслись козы, и бабы в дождевых лунках стирали белье. Сами же полубуржуи и сокращенные чего-то копались, вероятно – рыли землянки, а трое приказчиков из нижнего белья и простынь приспосабливали палатку, работая голыми на свежем воздухе – лишь бы сделать жилье и имущество.

Пиюся сразу обратил внимание – откуда у полубуржуев столько мануфактурного матерьялу, ведь он же сам отпускал его по довольно жесткой норме!

Пиюся жалостными глазами поглядел на солнце, как на отнятое добро, затем почесал ногтями худые жилы на шее и сказал вверх с робостью уважения.

П и ю с я (солнцу). Погоди, не траться напрасно на чужих!

Ч т е ц. Отвыкшие от жен и сестер, от чистоты и сытного питания чевенгурские большевики жили самодельно – умывались вместо мыла с песком, утирались рукавами и лопухами, сами щупали кур и разыскивали яйца по закутам, а основной суп заваривали с утра в железной кадушке неизвестного назначения, и всякий, кто проходил мимо костра, в котором грелась кадушка, совал туда разной близкорастущей травки – крапивы, укропу, лебеды и прочей съедобной зелени; туда же бросалось несколько кур и телячий зад, если вовремя попадался телок, – и суп варился до поздней ночи, пока большевики не отделаются от революции для принятия пищи и пока в супную посуду не нападают жучки, бабочки и комарики. Тогда большевики ели – однажды в сутки – и чутко отдыхали.

Пиюся прошел мимо кадушки, в которой уже заварили суп, и ничего туда не сунул.

Он открыл чулан, взял грузное промявшееся ведро с пулеметными лентами и попросил товарища Кирея, допивавшего куриные яйца, катить за ним вслед пулемет. Кирей в мирные дни ходил на озеро охотиться из пулемета – и почти всегда приносил по одной чайке, а если нет, то хоть цаплю; пробовал он бить из пулемета и рыб в воде, но мало попадал. Кирей не спрашивал Пиюсю, куда они идут, ему заранее была охота постреляться во что попало, лишь бы не в живой пролетариат.

К и р е й. Пиюсь, хочешь, я тебе сейчас воробья с неба смажу!

Ч т е ц. Напрашивался Кирей.

П и ю с я. Я те смажу!

Ч т е ц. Отвергал огорченный Пиюся.

П и ю с я. Это ты позавчера курей лупил на огороде?

К и р е й. Все одно их исть хочется…

П и ю с я. Одно, да не равно: курей надо руками душить. Раз ты пулю напрасно выпускаешь, то лишний буржуй жить остается…

К и р е й. Ну, я, Пиюсь, больше того не допущу.

Ч т е ц. В таборе полубуржуев костры уже погасли, – значит, завтрак у них поспел и сегодня они не обойдутся без горячей пищи.

К и р е й. Видишь ты тот вчерашний народ?

Ч т е ц. Показал Кирею Пиюся на полубуржуев, сидевших вокруг потухших костров маленькими коллективами.

К и р е й. Во! Куда ж они теперь от меня денутся?

П и ю с я.  А ты пули гадил на курей! Ставь машину поскорей в упор, а то Чепурный проснется – у него опять душа заболит от этих остатков…

Ч т е ц. Кирей живыми руками наладил пулемет и дал его патронной ленте ход на месте. Водя держатель пулемета, Кирей еще поспевал, в такт быстроходной отсечке пуль, моментально освобождать руки и хлопать ими свои щеки, рот и колена – для аккомпанемента. Пули в такое время теряли цель и начинали вонзаться вблизи, расшвыривая землю и корчуя траву.

П и ю с я. Не теряй противника, глазомер держи!

К и р е й. Говорил лежавший без делов Пиюся.

П и ю с я. Не спеши, ствола не грей!

Ч т е ц. Но Кирей, для сочетания работы пулемета со своим телом, не мог не поддакивать ему руками и ногами.

(сюжет ускользает с полей и появляется в покоях Чепурного)

Ч т е ц. Чепурный начал ворочаться на полу в кирпичном доме; хотя он и не проснулся еще, но сердце его уже потеряло свою точность дыхания от ровного биения недалекого пулемета. Спавший рядом с ним товарищ Жеев тоже расслышал звук пулемета и решил не просыпаться, потому что это Кирей где-то близко охотится на птицу в суп. Жеев прикрыл себе и Чепурному голову шинелью и этим приглушил звук пулемета. Чепурный от духоты под шинелью еще больше начал ворочаться, пока не скинул шинель совсем, а когда освободил себе дыхание, то проснулся, так как было что-то слишком тихо и опасно.

Ч е п у р н ы й. Солнце уже высоко взошло, и в Чевенгуре, должно быть, с утра наступил коммунизм.

Ч т е ц. В комнату вошел Кирей и поставил на пол ведро с пустыми лентами.

П и ю с я. В чулан тащи!

Ч е п у р н ы й. Говорил снаружи Пиюся, закатывавший в сени пулемет.

П и ю с я. Чего ты там греметь пошел, людей будить!

К и р е й. Да оно же теперь легкое стало, товарищ Пиюся!

Ч т е ц. Сказал Кирей и унес ведро на его постоянное место – в чулан.

Постройки в Чевенгуре имели вековую прочность, под стать жизни тамошнего человека, который был настолько верен своим чувствам и интересам, что переутомлялся от служения им и старился от накопления имущества.

Зато впоследствии трудно пришлось пролетариям перемещать вручную такие плотные обжитые постройки, потому что нижние венцы домов, положенные без фундамента, уже дали свое корневое прорастание в глубокую почву. Поэтому городская площадь – после передвижки домов при Чепурном и социализме – похожа была на пахоту: деревянные дома пролетарии рвали с корнем и корни волокли не считаясь. И Чепурный в те трудные дни субботников жалел, что изгнал с истреблением класс остаточной сволочи: она бы, та сволочь, и могла сдвинуть проросшие дома, вместо достаточно измученного пролетариата. Но в первые дни социализма в Чевенгуре Чепурный не знал, что пролетариату потребуется вспомогательная чернорабочая сила. В самый же первый день социализма Чепурный проснулся настолько обнадеженным раньше его вставшим солнцем и общим видом целого готового Чевенгура, что попросил Прокофия сейчас же идти куда-нибудь и звать бедных в Чевенгур.

Ч е п у р н ы й. Ступай, Прош.

Ч т е ц. Тихо обратился Чепурный.

Ч е п у р н ы й. А то мы редкие и скоро заскучаем без товарищества.

Ч т е ц. Прокофий подтвердил мнение Чепурного.

П р о к о ф и й.  Ясно, товарищ Чепурный, надо звать: социализм – массовое дело… А еще никого не звать?

Ч е п у р н ы й. Зови всяких прочих.

Ч т е ц. Закончил свое указание Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Возьми себе Пиюсю и вали по дороге вдаль – увидишь бедного, веди его к нам в товарищи.

П р о к о ф и й. А прочего?

Ч е п у р н ы й. И прочего веди. Социализм у нас факт.

П р о к о ф и й. Всякий факт без поддержки масс имеет свою неустойчивость, товарищ Чепурный.

Ч т е ц. Чепурный это понял.

Ч е п у р н ы й. А я ж тебе и говорю, что нам скучно будет, – разве это социализм? Чего ты мне доказываешь, когда я сам чувствую!

Ч т е ц. Прокофий на это не возразил и сейчас же пошел отыскивать себе транспорт, чтобы ехать за пролетариатом. К полудню он отыскал в окружных степях бродячую лошадь и запряг ее при помощи Пиюси в фаэтон. К вечеру, положив в экипаж довольствия на две недели, Прокофий двинулся в остальную страну – за околицу Чевенгура; сам он сидел внутри фаэтона и рассматривал карту генерального межевания – куда ему ехать, а Пиюся правил отвыкшей ездить лошадью. Девять большевиков шли за фаэтоном и смотрели, как он едет, потому что это было в первый раз при социализме и колеса могли бы не послушаться.

Ч е п у р н ы й. Прош.

Ч т е ц. Крикнул на прощание Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Ты там гляди умней, – веди нам точный элемент, а мы город удержим.

П р о ш ка. Ого!

Ч т е ц. Обиделся Прокофий.

П р о к о ф и й. Что я: пролетариата не видал?

Ч т е ц. Пожилой большевик Жеев, потолстевший благодаря гражданской войне, подошел к фаэтону и поцеловал Прокофия в его засохшие губы.

Ж е е в. Проша, не забудь и женчин отыскать, хоть бы нищенок. Они, брат, для нежности нам надобны, а то видишь – я тебя поцеловал.

Ч е п у р н ы й. Это пока отставить.

Ч т е ц. Определил Чепурный.

Ч е п у р н ы й. В женщине ты уважаешь не товарища, а окружающую стихию… Веди, Прош, не по желанию, а по социальному признаку. Если баба будет товарищем – зови ее, пожалуйста, а если обратно, то гони прочь в степь!

Ч т е ц. Жеев не стал подтверждать своего желания, так как все равно социализм сбылся и женщины в нем обнаружатся, хотя бы как тайные товарищи. Но Чепурный и сам не мог понять дальше, в чем состоит вредность женщины для первоначального социализма, раз женщина будет бедной и товарищем. Он только знал вообще, что всегда бывала в прошлой жизни любовь к женщине и размножение от нее, но это было чужое и природное дело, а не людское и коммунистическое; для людской чевенгурской жизни женщина приемлема в более сухом и человеческом виде, а не в полной красоте, которая не составляет части коммунизма, потому что красота женской природы была и при капитализме, как были при нем и горы, и звезды, и прочие нечеловеческие события. Из таких предчувствий Чепурный готов был приветствовать в Чевенгуре всякую женщину, лицо которой омрачено грустью бедности и старостью труда, – тогда эта женщина пригодна лишь для товарищества и не составляет разницы внутри угнетенной массы, а стало быть, не привлекает разлагающей любознательности одиноких большевиков. Чепурный признавал пока что только классовую ласку, отнюдь не женскую; классовую же ласку Чепурный чувствовал как близкое увлечение пролетарским однородным человеком, – тогда как буржуя и женские признаки женщины создала природа помимо сил пролетария и большевика. Отсюда же Чепурный, скупо заботясь о целости и сохранности советского Чевенгура, считал полезным и тот косвенный факт, что город расположен в ровной скудной степи, небо над Чевенгуром тоже похоже на степь – и нигде не заметно красивых природных сил, отвлекающих людей от коммунизма и от уединенного интереса друг к другу.

Вечером того же дня, когда Прокофий и Пиюся отбыли за пролетариатом, Чепурный и Жеев обошли город по околице, поправили на ходу колья в плетнях, поскольку и плетни теперь надо беречь, побеседовали в ночной глуши об уме Ленина – и тем ограничились на сегодняшний день. Укладываясь спать, Жеев посоветовал Чепурному расставить завтра какие-либо символы в городе, а также помыть полы в домах для приближающегося пролетариата, чтоб было прилично.

Чепурный согласился мыть полы и расставить символы на высоких деревьях – он даже рад был этому занятию, потому что вместе с ночью к нему подходило душевное волнение. Наверное, уже весь мир, вся буржуазная стихия знала, что в Чевенгуре появился коммунизм, и теперь тем более окружающая опасность близка. В темноте степей и оврагов может послышаться топот белых армий либо медленный шорох босых бандитских отрядов – и тогда не видать больше Чепурному ни травы, ни пустых домов в Чевенгуре, ни товарищеского солнца над этим первоначальным городом, уже готовым с чистыми полами и посвежевшим воздухом встретить неизвестный, бесприютный пролетариат, который сейчас где-то бредет без уважения людей и без значения собственной жизни. Одно успокаивало и возбуждало Чепурного.

Ч е п у р н ы й. Есть далекое тайное место, где-то близ Москвы или на Валдайских горах.

Ч т е ц. Как определял по карте Прокофий.

Ч е п у р н ы й. Называемое Кремлем, там сидит Ленин при лампе, думает, не спит и пишет. Чего он сейчас там пишет? Ведь уже есть Чевенгур, и Ленину пора не писать, а влиться обратно в пролетариат и жить.

Ч т е ц. Чепурный отстал от Жеева и прилег в уютной траве чевенгурской непроезжей улицы. Он знал, что Ленин сейчас думает о Чевенгуре и о чевенгурских большевиках, хотя ему неизвестны фамилии чевенгурских товарищей.

Ч е п у р н ы й (представляя Ленина, как тот пишет ему письмо). Ленин, наверное, пишет мне письмо, чтобы я не спал, сторожил коммунизм в Чевенгуре и привлекал к себе чувство и жизнь всего низового безымянного народа, – чтобы я ничего не боялся, потому что долгое время истории кончилось, и бедность и горе размножились настолько, что, кроме них, ничего не осталось, – чтобы я со всеми товарищами ожидал к себе в коммунизм его, Ленина, в гости, дабы обнять в Чевенгуре всех мучеников земли и положить конец движению несчастья в жизни. А затем Ленин пишет… и шлет поклон, приказывая упрочиться коммунизму в Чевенгуре навеки.

Ч т е ц. Здесь Чепурный встал, покойный и отдохнувший, лишь слегка сожалея об отсутствии какого-нибудь буржуя или просто лишнего бойца, чтобы сейчас же послать его пешком к Ленину в его Кремль с депешей из Чевенгура.

Ч е п у р н ы й. Вот где, наверное, уже старый коммунизм – в Кремле.

Ч т е ц. Завидовал Чепурный Ленину.

Ч е п у р н ы й. Там же Ленин… А вдруг меня и в Кремле Японцем зовут – это же буржуазия меня так прозвала, а теперь послать правильную фамилию не с кем…

Ч т е ц. В кирпичном доме горела лампа, и восемь большевиков не спали, ожидая какой-нибудь опасности. Чепурный пришел и сказал им.

Ч е п у р н ы й.  Надо, товарищи, что-нибудь самим думать – Прокофия теперь на вас нет… Город стоит открытый, идей нигде не написано – кто и зачем тут живет, прохожим товарищам будет неизвестно. То же и с полами – их надо вымыть, Жеев правильно заметил эту разруху, а дома ветром продуть, а то идешь – и везде еще пахнет буржуазией… Надо нам, товарищи, теперь думать, иначе зачем мы здесь, скажи пожалуйста!

Ч т е ц. Каждый чевенгурский большевик застыдился и старался думать. Кирей стал слушать шум в своей голове и ожидать оттуда думы, пока у него от усердия и прилива крови не закипела сера в ушах. Тогда Кирей подошел к Чепурному поближе и с тихой совестливостью сообщил.

К и р е й. Товарищ Чепурный, у меня от ума гной из ушей выходит, а дума никак…

Ч т е ц. Чепурный вместо думы дал другое прямое поручение Кирею.

Ч е п у р н ы й. Ты ступай и ходи кругом города – не слыхать ли чего: может, там кто-нибудь бродит, может, так стоит и боится. Ты его сразу не кончай, а тащи живым сюда – мы его тут проверим.

К и р е й. Это я могу, ночь велика, весь город выволокут в степь, пока мы думаем…

Ч е п у р н ы й. Так оно и будет.

К и р е й. Забеспокоился Чепурный.

Ч е п у р н ы й. А без города нам с тобой не жизнь, а опять одна идея и война.

Ч т е ц. Кирей пошел на воздух сторожить коммунизм, а остальные большевики сидели, думали и слышали, как сосет фитиль керосин в лампе. Настолько же тихо было снаружи – в гулкой пустоте ночного мрака и завоеванного имущества долго раздавались бредущие умолкающие шаги Кирея.

Один Жеев сидел не зря – он выдумал символ, слышанный однажды на военном митинге в боевой степи. Жеев сказал, чтобы дали ему чистой материи и он напишет то, от чего прохожие пролетарии обрадуются и не минуют Чевенгура. Чепурный сам пошел в бывший дом буржуя и принес оттуда чистое полотно. Жеев расправил полотно против света и одобрил его.

Ж е е в. Жалко…

Ч е п у р н ы й. Сказал Жеев про полотно.

Ж е е в. Сколько тут усердия и чистых женских рук положено. Хорошо бы и большевицким бабам научиться делать такое ласковое добро.

Ч т е ц. Жеев лег на живот и начал рисовать на полотне буквы печным углем. Все стояли вокруг Жеева и сочувствовали ему, потому что Жеев сразу должен выразить революцию, чтобы всем полегчало.

И Жеев, торопимый общим терпением, усердно пробираясь сквозь собственную память, написал символ Чевенгура.

С и м в о л  Ч е в е н г у р а. Товарищи бедные. Вы сделали всякое удобство и вещь на свете, а теперь разрушили и желаете лучшего – друг друга. Ради того в Чевенгуре приобретаются товарищи с прохожих дорог.

Ж е е в. Чепурный одобрил символ первым.

Ч е п у р н ы й. Верно.

Ж е е в. Сказал он.

Ч е п у р н ы й. И я то же чувствовал: имущество ведь одна только текущая польза, а товарищи – необходимость, без них ничего не победишь и сам стервой станешь.

Ч т е ц. И все восемь человек понесли полотно сквозь пустой город – вешать на шест близ битой дороги, где могут появиться люди. Чепурный работать не торопился – он боялся, что все лягут спать, а он один останется тосковать и тревожиться в эту вторую коммунистическую ночь; среди товарищей его душа расточалась суетой, и от такого расхода внутренних сил было менее страшно. Когда нашли и приладили два места, то подул полуночный ветер – это обрадовало Чепурного: раз буржуев нет, а ветер дует по-прежнему и шесты качаются, значит, буржуазия окончательно не природная сила.

Кирей должен беспрерывно ходить вокруг города, но его не было слышно, и восемь большевиков стояли, обдуваемые ночным ветром, слушали шум в степи и не расставались, чтобы сторожить друг друга от резкой ночной опасности, которая могла внезапно раздаться из волнующей тьмы. Жеев не мог ожидать врага так долго, не убив его; он один пошел в степь – в глубокую разведку, а семь человек остались ждать его в резерве, чтобы не бросать города на одного Кирея. Семеро большевиков прилегли для тепла на землю и прислушались к окружающей ночи, быть может, укрывающей врагов уютом своего мрака.

Чепурный первый расслышал какой-то тихий скрежет – не то далеко, не то близко; что-то двигалось и угрожало Чевенгуру; но движение той таинственной принадлежности было очень медленное – может быть, от тяжести и силы, а может – от порчи и усталости.

Чепурный встал на ноги, и все встали с ним. Раздраженный сжатый огонь мгновенно осветил неизвестное облачное пространство, будто погасла заря над чьим-то сновидением, – и удар выстрела пронесся ветром над пригибающимися травами.

Чепурный и шестеро с ним побежали вперед привычной цепью. Выстрел не повторялся, и, пробежав настолько, пока сердце, перечувствовав войну и революцию, не распухло до горла, Чепурный оглянулся на покинутый Чевенгур. В Чевенгуре горел огонь.

Ч е п у р н ы й. Товарищи, стойте все сразу!

Ч т е ц. Закричал Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Нас обошли… Жеев, Кеша, давайте все сюда! Пиюся, бей всех напролом! Куда ты уехал? Ты видишь, я ослаб от коммунизма.

Ч т е ц. Чепурный не мог подняться с земли от тяжести налившегося кровью, занявшего все тело сердца; он лежал с наганом, худой и заболевший; шестеро большевиков стояли над ним с оружием и следили за степью, Чевенгуром и за упавшим товарищем.

К е ш а. Не расставаться!

Ч т е ц. Сказал Кеша.

К е ш а. Берите Японца на руки, и тронемся на Чевенгур – там наша власть, чего ради кидать бессемейного человека…

Ч т е ц. Большевики пошли на Чевенгур. Чепурного они несли недолго, потому что у него сердце скоро опало и стало на свое маленькое место. В Чевенгуре горел чей-то покойный домашний огонь, а в степи ничего не скрежетало. Большевики молча двигались своим военно-степным шагом, пока не увидели траву, освещенную огнем через окно, и тень той травы на прохожей середине улицы. Большевики без команды стали в ряд, грудью против самосветящегося окна врага, подняли оружие и дали залп через стекло внутрь жилища. Домашний огонь потух, и в провал рамы из среды образовавшейся тьмы жилища выставилось светлое лицо Кирея; он глядел один на семерых, гадая про себя – кто это такие, стреляющие в Чевенгуре кроме него, ночного сторожа коммунизма.

Чепурный освоился с собой и обратился к Кирею.

Ч е п у р н ы й. Чего ты керосин жгешь молча в пустом городе, когда в степи бандит ликует? Чего ты город сиротой бросаешь, когда завтра пролетариат сюда маршем войдет? Скажи мне, пожалуйста!

Ч т е ц. Кирей одумался и ответил.

К и р ей. Я, товарищ Чепурный, спал и видел во сне весь Чевенгур, как с дерева, – кругом голо, а в городе безлюдно… А если шагом ходить, то видно мало и ветер, как бандит, тебе в уши наговаривает, хоть стреляй по нем, если б тело его было..

Ч е п у р н ы й. А зачем газ жег, отсталая твоя голова? Чем пролетариат будет освещаться, когда нагрянет? Ведь пролетарий чтение любит, партийная твоя душа, а ты керосин его пожег!

К и р е й. Я в темноте без музыки уснуть не могу, товарищ Чепурный.

Ч т е ц. Открылся Кирей Чепурному.

К и р е й. Я спать люблю на веселом месте, где огонь горит… Мне хоть муха, а пусть жужжит….

Ч е п у р н ы й. Ну, ступай и ходи без сна по околице, а мы Жеева пойдем выручать… Целого товарища бросили из-за твоего сигнала…

Ч т е ц. Выйдя на конец Чевенгура, семеро товарищей легли на степь и послушали – не скрежещет ли что вдалеке и не шагает ли обратно Жеев, или он уже мертвым лежит до утра. Кирей дошел после и сказал всем лежащим.

К и р е й. Вы легли, а там человек погибает, я бы сам за ним побег, да город стерегу…

Ч т е ц. Кеша отозвался Кирею, что нельзя пролетариат променять на одного Жеева – здесь банды могут город сжечь, если все погонятся спасать одну личность Жеева.

К и р е й. Город я потушу.

Ч е п у р н ы й. Пообещал Кирей.

К и р е й. Тут колодцы есть. А Жеев, может, уж без души лежит. Чего ж вам пролетария ждать, когда его нет, а Жеев был.

Ч т е ц. Чепурный и Кеша вскочили и без сожаления о Чевенгуре бросились в степную продолжающуюся ночь, и остальные пять товарищей не отставали от них.

Кирей зашел за плетень, подстелил под голову лопух и лег слушать врага до утра.

Ч т е ц. Облака немного осели на края земли, небо прояснилось посредине – и Кирей глядел на звезду, она на него, чтобы было нескучно. Все большевики вышли из Чевенгура, один Кирей лежал, окруженный степью, как империей, и думал.

К и р е й. Живу я и живу – а чего живу? А наверно, чтоб было мне строго хорошо – вся же революция обо мне заботится, поневоле выйдет приятно… Сейчас только плохо; Прошка говорил – это прогресс покуда не кончился, а потом сразу откроется счастье в пустоте… Чего звезда: горит и горит! Ей-то чего надо? Хоть бы упала, я бы посмотрел. Нет, не упадет, ее там наука вместо бога держит… Хоть бы утро наставало, лежишь тут один и держишь весь коммунизм – выйди я сейчас из Чевенгура, и коммунизм отсюда уйдет, а может, и останется где-нибудь… Ни то этот коммунизм – дома, ни то одни большевики!

Ч т е ц. На шею Кирея что-то капнуло и сразу высохло.

К и р е й.  Капает.

Ч т е ц. Чувствовал Кирей.

К и р е й. А откуда капает, когда туч нету? Стало быть, там что-нибудь скопляется и летит куда попало. Ну, капай в рот.

Ч т е ц. И Кирей открыл гортань, но туда ничего больше не падало.

К и р е й. Тогда капай возле,

Ч т е ц. Сказал Кирей, показывая небу на соседний лопух.

К и р е й. А меня не трожь, дай мне покой, я сегодня от жизни чего-то устал…

Ч т е ц. Кирей знал, что враг должен где-нибудь быть, но не чувствовал его в бедной непаханой степи, тем более – в очищенном пролетарском городе, – и уснул со спокойствием прочного победителя.

Чепурный же, наоборот, боялся сна в эти первые пролетарские ночи и рад был идти сейчас даже на врага, лишь бы не мучиться стыдом и страхом перед наступившим коммунизмом, а действовать дальше со всеми товарищами. И Чепурный шел ночною степью в глухоту отчужденного пространства, изнемогая от своего бессознательного сердца, чтобы настигнуть усталого бездомовного врага и лишить его остуженное ветром тело последней теплоты.

Ч е п у р н ы й. Стреляет, гад, в общей тишине.

Ч т е ц. Бормотал и сердился Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Не дает нам жизни начать!

Ч т е ц. Глаза большевиков, привыкшие за гражданскую войну к полуночной тьме, заметили вдалеке черное постороннее тело, словно лежал на земле длинный отесанный камень либо плита. Степь была здесь ровная, как озерная вода, и постороннее тело не принадлежало местной земле. Чепурный и все шествовавшие большевики сдержали шаг, определяя расстояние до того неподвижного чужого предмета. Но расстояние было неизвестным, то черное тело лежало словно за пропастью – ночной бурьян превращал мрак во влекущуюся волну и тем уничтожал точность глазомера. Тогда большевики побежали вперед, держа постоянные револьверы в руках.

Черное правильное тело заскрежетало – и по звуку было слышно, что оно близко, потому что дробились мелкие меловые камни и шуршала верхняя земляная корка. Большевики стали на месте от любопытства и опустили револьверы.

Ч е п у р н ы й. Это упавшая звезда – теперь ясно!

Ч т е ц. Сказал Чепурный, не чуя горения своего сердца от долгого спешного хода.

Ч е п у р н ы й. Мы возьмем ее в Чевенгур и обтешем на пять концов. Это не враг, это к нам наука прилетела в коммунизм…

Ч т е ц. Чепурный сел от радости, что к коммунизму и звезды влекутся. Тело упавшей звезды перестало скрежетать и двигаться.

Ч е п у р н ы й. Теперь жди любого блага.

Ч т е ц. Объяснял всем Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Тут тебе и звезды полетят к нам, и товарищи оттуда спустятся, и птицы могут заговорить, как отживевшие дети, – коммунизм дело нешуточное, он же светопреставление!

Ч т е ц. Чепурный лег на землю, забыл про ночь, опасность и пустой Чевенгур и вспомнил то, чего он никогда не вспоминал, – жену. Но под ним была степь, а не жена, и Чепурный встал на ноги.

К е ш а. А может, это какая-нибудь помощь или машина Интернационала.

Ч т е ц. Проговорил Кеша.

К е ш а. Может, это чугунный кругляк, чтоб давить самокатом буржуев… Раз мы здесь воюем, то Интернационал тот о нас помнит…

Ч т е ц. Петр Варфоломеевич Вековой, наиболее пожилой большевик, снял соломенную шляпу с головы и ясно видел неизвестное тело, только не мог вспомнить, что это такое. От привычки пастушьей жизни он мог ночью узнавать птицу на лету и видел породу дерева за несколько верст; его чувства находились как бы впереди его тела и давали знать ему о любых событиях без тесного приближения к ним.

В е к о в о й. Не иначе это бак с сахарного завода.

Ч т е ц. Произнес Вековой, пока без доверия к самому себе.

В е к о в о й. Бак и есть, от него же камушки хрустели; это крутьевские мужики его волокли, да не доволокли… Тяжесть сильней жадности оказалась – его бы катить надо, а они волокли…

Ч т е ц. Земля опять захрустела – бак тихо начал поворачиваться и катиться в сторону большевиков. Обманутый Чепурный первым добежал до движущегося бака и выстрелил в него с десяти шагов, отчего железная ржавь обдала ему лицо. Но бак катился на Чепурного и прочих навалом – и большевики начали отступать от него медленным шагом. Отчего двигался бак – неизвестно, потому что он скрежетал по сухой почве своим весом и не давал догадке Чепурного сосредоточиться на нем, а ночь, склонившаяся к утру, лишила степь последней слабости того света, что раньше исходил от редких зенитных звезд.

Бак замедлился и начал покачиваться на месте, беря какой-то сопротивляющийся земляной холмик, а затем и совсем стих в покое. Чепурный, не думая, хотел что-то сказать и не мог этого успеть, услышав песню, начатую усталым грустным голосом женщины.

П е с н я  ж е н щ и н ы. Приснилась мне в озере рыбка, что рыбкой я там была… плыла я далеко-далеко, была я жива и мала.

Ч т е ц. И песня никак не кончилась, хотя большевики были согласны ее слушать дальше и стояли еще долгое время в жадном ожидании голоса и песни. Песня не продолжалась, и бак не шевелился – наверное, существо, поющее внутри железа, утомилось и легло вниз, забыв слова и музыку.

Ж е е в. Слушаете?

Ч т е ц. Сразу спросил Жеев, еще не показавшись из-за бака: иначе бы его могли убить, как внезапного врага.

Ч е п у р н ы й. Слушаем. А еще она петь не будет?

Жеев. Нет. Она три раза уже пела. Я их уже который час пасу хожу. Они там толкают внутри, а бак поворачивается. Раз стрелял в бак, да это напрасно.

К е ш а. А кто же там такой?

Ж е е в. Неизвестно.

Ч т е ц. Объяснил Жеев.

Ж е е в. Какая-нибудь полоумная буржуйка с братом – до вас они там целовались, а потом брат ее отчего-то умер, и она одна запела…

Ч е п у р н ы й. То-то она рыбкой захотела быть.

Ж е е в. Догадался Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Ей, стало быть, охота жить сначала! Скажи пожалуйста!

Ж е е в. Это непременно.

К е ш а. Подтвердил Жеев.

Ч е п у р н ы й. Что ж нам теперь делать?

Ч т е ц. Рассуждал со всеми товарищами Чепурный.

Ч е п у р н ы й. У нее голос трогательный, а в Чевенгуре искусства нету… Либо ее вытащить, чтоб она отживела?

Ж е е в. Нет.

К е ш а. Отверг Жеев.

Ж е е в. Она слишком теперь слабосильная и еще – полоумная… Питать ее тоже нечем – она буржуйка. Будь бы она баба, а то так – одно дыханье пережитка… Нам нужно сочувствие, а не искусство.

Ч е п у р н ы й. Как будем?

К е ш а. Спросил всех Чепурный.

Ж е е в. Все молчали, ибо взять буржуйку или бросить ее – не имело никакой полезной разницы.

Ч е п у р н ы й. Тогда – бак в лог, и тронемся обратно – мыть полы.

К е ш а.  Разрешил загадку Чепурный.

Ч е п у р н ы й. А то Прокофий теперь далеко уехал. Завтра может пролетариат явиться.

Ч т е ц. Восьмеро большевиков уперлись руками в бак и покатили его прочь, в обратную от Чевенгура даль, где через версту начиналось понижение земли, кончавшееся обрывом оврага. Во все время движения бака внутри его каталась какая-то мягкая начинка, но большевики спешили, давали баку ускорение и не прислушивались к замолкшей полоумной буржуйке. Скоро бак пошел своим ходом – начался степной уклон к оврагу, и большевики остановились от своей работы.

В е к о в о й. Это котел с сахарного завода.

К е ш а. Оправдывал свою память Вековой.

В е к о в о й. А я все думал, что это такое за машина?

Ч е п у р н ы й. Ага.

К е ш а. Сказал Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Стало быть, это был котел, ну, пускай вертится – без него обойдемся…

К е ш а. А я думал, это так себе, мертвый кругляк.

Ч е п у р н ы й. Произнес Кеша.

К е ш а. А это, оказывается, котел!

В е к о в о й. Котел.

К е ш а. Сказал Вековой.

В е к о в о й. Клепаная вещь.

Ч т е ц. Котел еще катился по степи и не только не затихал от расстояния, но еще больше скрежетал и гудел, потому что скорость его нарастала быстрее покинутого пространства. Чепурный присел наземь, подслушивая конец котлу. Гул его вращения вдруг сделался неслышным – это котел полетел по воздуху с обрыва оврага на его дно и приткнулся через полминуты мирным тупым ударом в потухший овражный песок, будто котел поймали чьи-то живые руки и сохранили его.

Чевенгурцы успокоились и начали возвращаться обратно по степи, которая уже посерела от приближения света будущего дня.

Кирей спал по-прежнему у последнего плетня Чевенгура, положив голову на лопух и сам же обняв себе шею – за отсутствием второго человека. Мимо Кирея прошли люди, а Кирей их не слышал, обращенный сном в глубину своей жизни, откуда ему в тело шел греющий свет детства и покоя.

Чепурный и Жеев остались в крайних домах и начали в них мыть полы холодной колодезной водой. Другие шесть чевенгурцев прошли дальше, чтобы выбрать для убранства более лучшие дома. В темноте горниц работать было неудобно, от имущества исходил какой-то сонный дух забвения, и во многих кроватях лежали возвратившиеся кошки буржуев; тех кошек большевики выкинули вон и заново перетряхивали постели, удивляясь сложному белью, ненужному для уставшего человека.

До света чевенгурцы управились только с восемнадцатью домами, а их в Чевенгуре было гораздо больше. Затем они сели покурить и сидя заснули, прислонившись головой либо к кровати, либо к комоду, либо просто нагнувшись обросшей головой до вымытого пола. Большевики в первый раз отдыхали в домах мертвого классового врага и не обращали на это внимания.

Кирей проснулся в Чевенгуре одиноким – он не знал, что ночью все товарищи возвратились. В кирпичном доме тоже не оказалось никого – значит, Чепурный либо далеко погнался за бандитами, либо умер от ран со всеми сподвижниками где-нибудь в неизвестной траве.

Кирей впрягся в пулемет и повез его на ту же околицу, где он сегодня ночевал. Солнце уже высоко взошло и освещало всю порожнюю степь, где пока не было никакого противника. Но Кирей знал, что ему доверено хранить Чевенгур и весь коммунизм в нем – целыми; для этого он немедленно установил пулемет, чтобы держать в городе пролетарскую власть, а сам лег возле и стал приглядываться вокруг. Полежав сколько мог, Кирей захотел съесть курицу, которую он видел вчера на улице, однако бросить пулемет без призора недопустимо – это все равно что передать вооружение коммунизма в руки белого противника, – и Кирей полежал еще некоторое время, чтобы успеть выдумать такую охрану Чевенгура, при которой можно уйти на охоту за курицей.

К и р е й. Хоть бы курица сама ко мне пришла.

Ч т е ц. Думал Кирей.

К и р е й. Все равно я ее ведь съем… И верно Прошка говорит – жизнь кругом не организована. Хотя у нас теперь коммунизм: курица сама должна прийти…

Ч т е ц. Кирей поглядел вдоль улицы – не идет ли к нему курица. Курица не шла, а брела собака; она скучала и не знала, кого ей уважать в безлюдном Чевенгуре; люди думали, что она охраняла имущество, но собака покинула имущество, раз ушли из дома люди, и вот теперь брела вдаль – без заботы, но и без чувства счастья. Кирей подозвал ту собаку и обобрал ее шерсть от репьев. Собака молча ожидала своей дальнейшей участи, глядя на Кирея пригорюнившимися глазами. Кирей привязал собаку ремнем к пулемету и спокойно ушел охотиться за курицей, потому что в Чевенгуре никаких звуков нет – и Кирей всюду услышит голос собаки, когда в степи покажется враг или неизвестный человек. Собака села у пулемета и пошевелила хвостом, обещая этим свою бдительность и усердие.

Кирей до полудня искал свою курицу, и собака все время молчала перед пустой степью. В полдень из ближнего дома вышел Чепурный и сменил собаку у пулемета, пока не пришел Кирей с курицей.

И еще два дня чевенгурцы мыли полы и держали открытыми окна и двери домов, чтобы полы сохли, а буржуазный устоявшийся воздух освежался ветром степи. На третий день пришел пешком в Чевенгур опрятный человек с палочкой, не убитый Киреем лишь ради старости, и спросил у Чепурного: кто он такой?

Ч е п у р н ы й. Я член партии большевиков.

Ч т е ц. Сообщил человеку Чепурный.

Ч е п у р н ы й. А здесь коммунизм.

Ч т е ц. Человек посмотрел на Чевенгур и произнес.

Ч е л о в е к. Я вижу. А я инструктор птицеводства из Почепского УЗО. Мы в Почепском уезде хотим развести плимутроков, так я сюда пришел к хозяевам – не дадут ли они нам петушка да пару курочек на племя… У меня есть казенная бумага о повсеместном содействии моему заданию. Без яйца наш уезд не подымется…

Ч т е ц. Чепурный хотел бы дать этому человеку петушка и двух курочек – все ж Советская власть просит, – но не видел этой птицы на чевенгурских дворах и спросил Кирея, есть ли живые куры в Чевенгуре.

К и р е й. Больше курей тут нету. Была намедни одна, так я ее всю скушал, а были бы, так я и не горевал бы…

Ч т е ц. Человек из Почепа подумал.

Ч е л о в е к  и з  П о ч е п а. Ну, тогда извиняюсь… Теперь напишите мне на обороте мандата, что командировку я выполнил – кур в Чевенгуре нет.

Ч т е ц. Чепурный прислонил бумажку к кирпичу и дал на ней доказательство.

Д о к а з а т е л ь с т в о  Ч е п у р н о г о. Человек был и ушел, курей нету, они истрачены на довольствие ревотряда. Предчевревкома Чепурный.

Ч е л о в е к  и з  П о ч е п а. Число поставьте.

Ч е п у р н ы й. Попросил командированный из Почепа.

Ч е л о в е к  и з  П о ч е п а. Такого-то месяца и числа: без даты времени ревизия опорочит документ.

Ч т е ц. Но Чепурный не знал сегодняшнего месяца и числа – в Чевенгуре он забыл считать прожитое время, знал только, что идет лето и пятый день коммунизма, и написал: «Летом 5 ком.»

Ч е л о в е к  и з  П о ч е п а. Ага-с.

К и р е й. Поблагодарил куровод.

Ч е л о в е к  и з  П о ч е п а. Этого достаточно, лишь бы знак был. Благодарю вас.

Ч е п у р н ы й. Вали.

К и р е й. Сказал Чепурный ему.

Ч е п у р н ы й (Кирею). Кирей, проводи его до края, чтоб он тут не остался.

Ч т е ц. Вечером Чепурный сел на завалинок и стал ожидать захода солнца. Все чевенгурцы возвратились к кирпичному дому, убрав на сегодня сорок домов к прибытию пролетариата. Чтобы наесться, чевенгурцы ели полугодовалые пироги и квашеную капусту, заготовленные чевенгурской буржуазией сверх потребности своего класса, надеясь на бессрочную жизнь. Невдалеке от Чепурного сверчок, житель покоя и оседлости, запел свою скрежещущую песнь. Над рекой Чевенгуркой поднялась теплота вечера, точно утомленный и протяжный вздох трудящейся земли перед наступавшею тьмою покоя.

Ч е п у р н ы й. Теперь скоро сюда надвинутся массы.

Ч т е ц. Тихо подумал Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Вот-вот – и зашумит Чевенгур коммунизмом, тогда для любой нечаянной души тут найдется утешение в общей обоюдности.

Ч т е ц. Жеев во время вечера постоянно ходил по огородам и полянам Чевенгура и рассматривал места под ногами, наблюдая всякую мелочь жизни внизу и ей сожалея. Перед сном Жеев любил потосковать об интересной будущей жизни и погоревать о родителях, которые давно скончались, не дождавшись, своего счастья и революции. Степь стала невидимой, и горела только точка огня в кирпичном доме как единственная защита от врага и сомнений. Жеев пошел туда по умолкшей, ослабевшей от тьмы траве и увидел на завалинке бессонного Чепурного.

Ж е е в. (Чепурному). Сидишь?

Ч е п у р н ы й. Сказал Жеев.

Ж е е в. Дай и я посижу – помолчу.

Ч т е ц. Все большевики-чевенгурцы уже лежали на соломе на полу, бормоча и улыбаясь в беспамятных сновидениях. Один Кеша ходил для охраны вокруг Чевенгура и кашлял в степи.

Ж е е в. Отчего-то на войне и в революции всегда люди видят сны.

Ч е п у р н ы й. Произнес Жеев.

Ж е е в. А в мирное время того нет: спят себе все как колчушки.

Ч т е ц. Чепурный и сам видел постоянные сны и поэтому не знал – откуда они происходят и волнуют его ум. Прокофий бы объяснил, но его сейчас нет, нужного человека.

Ч е п у р н ы й.  Когда птица линяет, то я слышал, как она поет во сне.

Ч т е ц. Вспомнил Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Голова у нее под крылом, кругом пух – ничего не видно, а смирный голос раздается…

Ж е е в. А что такое коммунизм, товарищ Чепурный?

Ч е п у р н ы й. Спросил Жеев.

Ж е е в. Кирей говорил мне – коммунизм был на одном острове в море, а Кеша – что будто коммунизм умные люди выдумали…

Ч т е ц. Чепурный хотел подумать про коммунизм, но не стал, чтобы дождаться Прокофия и самому у него спросить. Но вдруг он вспомнил, что в Чевенгуре уже находится коммунизм, и сказал.

Ч е п у р н ы й. Когда пролетариат живет в себе один, то коммунизм у него сам выходит. Чего ж тебе знать, скажи пожалуйста, – когда надо чувствовать и обнаруживать на месте! Коммунизм же обоюдное чувство масс; вот Прокофий приведет бедных – и коммунизм у нас усилится, – тогда его сразу заметишь..

Ж е е в.  А определенно неизвестно?

Ч т е ц. Допытывался своего Жеев.

Ч е п у р н ы й. Что я тебе, масса, что ли?

Ж е е в. Обиделся Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Ленин и то знать про коммунизм не должен, потому что это дело сразу всего пролетариата, а не в одиночку… Умней пролетариата быть не привыкнешь…

Ч т е ц. Кеша больше не кашлял в степи – он услышал вдалеке грудной гул голосов и притаился в бурьяне, чтобы точнее угадать прохожих. Но скоро гул стих, и лишь раздавалось еле слышное волнение людей на одном месте – без всякого звука шагов, словно люди те имели мягкие босые ноги. Кеша пошел было вдаль – сквозь чевенгурский бурьян, где братски росли пшеница, лебеда и крапива, – но скоро возвратился и решил дождаться света завтрашнего дня; из бурьяна шел пар жизни трав и колосьев – там жила рожь и кущи лебеды без вреда друг для друга, близко обнимая и храня одно другое, – их никто не сеял, им никто не мешал, но настанет осень – и пролетариат положит себе во щи крапиву, а рожь соберет вместе с пшеницей и лебедой для зимнего питания; поглуше в степи самостоятельно росли подсолнухи, гречиха и просо, а по чевенгурским огородам – всякий овощ и картофель. Чевенгурская буржуазия уже три года ничего не сеяла и не сажала, надеясь на светопреставление, но растения размножились от своих родителей и установили меж собой особое равенство пшеницы и крапивы: на каждый колос пшеницы – три корня крапивы. Чепурный, наблюдая заросшую степь, всегда говорил, что она тоже теперь есть интернационал злаков и цветов, отчего всем беднякам обеспечено обильное питание без вмешательства труда и эксплуатации. Благодаря этому чевенгурцы видели, что природа отказалась угнетать человека трудом и сама дарит неимущему едоку все питательное и необходимое; в свое время Чевенгурский ревком взял на заметку покорность побежденной природы и решил ей в будущем поставить памятник – в виде дерева, растущего из дикой почвы, обнявшего человека двумя суковатыми руками под общим солнцем.

Кеша сорвал колос и начал сосать сырое мякушко его тощих неспелых зерен, а затем выбросил изо рта, забыв вкус пищи: по заросшему чевенгурскому тракту мягко зашелестела повозка и голос Пиюси командовал лошадью, а голос Прошки пел песню.

П р о к о ф и й (поёт). Шумит волна на озере, лежит рыбак на дне, и ходит слабым шагом сирота во сне.

Ч т е ц. Кеша добежал до фаэтона Прокофия и увидел, что они с Пиюсей ехали порожние – без всякого пролетариата.

Чепурный сейчас же поднял на ноги всех задремавших большевиков, чтобы торжественно встретить явившийся пролетариат и организовать митинг, но Прокофий сказал ему, что пролетариат утомился и лег спать до рассвета на степном кургане с подветренной стороны.

Ч е п у р н ы й (Прокофию). Что он, с оркестром сюда идет и со своим вождем или так?

П р о к о ф и й. Завтра, товарищ Чепурный, ты сам его кругом увидишь.

Ч т е ц. Сообщил Прокофий.

П р о к о ф и й. А меня не беспокой: мы с Пашкой Пиюсей верст тыщу проехали – степное море видали и ели белугу… Я тебе потом все доложу и сформулирую.

Ч е п у р н ы й. Так ты, Прош, спи, а я к пролетариату схожу

П р о к о ф и й. С робостью сказал Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Но Прокофий не согласился.

П р о к о ф и й (о пролетариате). Не трожь его, он и так мученый… Скоро солнце взойдет, и он сойдет с кургана в Чевенгур…

Ч т е ц. Всю остальную ночь Чепурный просидел в бессонном ожидании – он потушил лампу, чтобы не волновать спавших на кургане расходом ихнего керосина, и вынул знамя Чевревкома из чулана. Кроме того, Чепурный вычистил звезду на своем головном уборе и пустил в ход давно остановившиеся бесхозяйственные стенные часы. Вполне приготовившись, Чепурный положил голову на руки и стал не думать, чтобы скорее прошло ночное время. И время прошло скоро, потому что время – это ум, а не чувство, и потому что Чепурный ничего не думал в уме. Солома, на которой спали чевенгурцы, слегка увлажнилась от прохладной росы – это распускалось утро. Тогда Чепурный взял в руку знамя и пошел на тот край Чевенгура, против которого был курган, где спал пеший пролетариат.

Часа два стоял Чепурный со знаменем у плетня, ожидая рассвета и пробуждения пролетариата; он видел, как свет солнца разъедал туманную мглу над землей, как осветился голый курган, обдутый ветрами, обмытый водами, с обнаженной скучной почвой, – и вспоминал забытое зрелище, похожее на этот бедный курган, изглоданный природой за то, что он выдавался на равнине. На склоне кургана лежал народ и грел кости на первом солнце, и люди были подобны черным ветхим костям из рассыпавшегося скелета чьей-то огромной и погибшей жизни. Иные пролетарии сидели, иные лежали и прижимали к себе своих родственников или соседей, чтобы скорее согреться. Худой старик стоял в одних штанах и царапал себе ребра, а подросток сидел под его ногами и неподвижно наблюдал Чевенгур, не веря, что там приготовлен ему дом для ночлега навсегда. Два коричневых человека, лежа, искали друг у друга в голове, подобно женщинам, но они не смотрели в волоса, а ловили вшей на ощупь. Ни один пролетарий почему-то не спешил в Чевенгур, наверное, не зная, что здесь им приготовлен коммунизм, покой и общее имущество. Половина людей была одета лишь до середины тела, а другая половина имела одно верхнее сплошное платье в виде шинели либо рядна, а под шинелью и рядном было одно сухое обжитое тело, притерпевшееся к погоде, странствию и к любой нужде.

Равнодушно обитал пролетариат на том чевенгурском кургане и не обращал своих глаз на человека, который одиноко стоял на краю города со знаменем братства в руках. Над пустынной бесприютностью степи всходило вчерашнее утомленное солнце, и свет его был пуст, словно над чужой забвенной страной, где нет никого, кроме брошенных людей на кургане, жмущихся друг к другу не от любви и родственности, а из-за недостатка одежды. Не ожидая ни помощи, ни дружбы, заранее чувствуя мученье в неизвестном городе, пролетариат на кургане не вставал на ноги, а еле шевелился ослабевшими силами. Редкие дети, облокотившись на спящих, сидели среди пролетариата, как зрелые люди, – они одни думали, когда взрослые спали и болели. Старик перестал чесать ребра и снова лег на поясницу, прижав к своему боку мальчика, чтобы остуженный ветер не дул ему в кожу и кости.

Чепурный заметил, что только один человек ел – он ссыпал что-то из горсти в рот, а потом жевал и бил кулаком по своей голове, леча себя от боли в ней.

Ч е п у р н ы й. Где я видел все это таким же?

Ч т е ц. Вспоминал Чепурный. Тогда тоже, когда видел Чепурный в первый раз, поднималось солнце во сне тумана, дул ветер сквозь степь и на черном, уничтожаемом стихиями кургане лежали равнодушные несуществующие люди, которым надо было помочь, потому что те люди – пролетариат, и которым нельзя помочь, потому что они довольствовались единственным и малым утешением – бесцельным чувством привязанности один к другому; благодаря этой привязанности пролетарии ходили по земле и спали в степях целыми отрядами.

Чепурный в прошлое время тоже ходил с людьми на заработки, жил в сараях, окруженный товарищами и застрахованный их сочувствием от неминуемых бедствий, но никогда не сознавал своей пользы в такой взаимно-неразлучной жизни. Теперь он видел своими глазами степь и солнце, между которыми находились люди на кургане, но они не владели ни солнцем, ни землею, – и Чепурный почувствовал, что взамен степи, домов, пищи и одежды, которые приобрели для себя буржуи, пролетарии на кургане имели друг друга, потому что каждому человеку надо что-нибудь иметь; когда между людьми находится имущество, то они спокойно тратят силы на заботу о том имуществе, а когда между людьми ничего нет, то они начинают не расставаться и хранить один другого от холода во сне.

В гораздо более раннее время своей жизни – нельзя вспомнить когда: год назад или в детстве – Чепурный видел этот курган, этих забредших сюда классовых бедняков и это самое прохладное солнце, не работающее для степного малолюдства. Так уже было однажды, но когда – нельзя было узнать в своем слабом уме; лишь Прокофий смог бы отгадать воспоминание Чепурного, и то – едва ли: потому что все это, видимое нынче, Чепурный знал давно, но давно этого не могло быть, раз сама революция началась недавно. И Чепурный, вместо Прокофия, попробовал себе сформулировать воспоминание; он чувствовал сейчас тревогу и волнение за тот приникший к кургану пролетариат и постепенно думал, что нынешний день пройдет – он уже был когда-то и миновал; значит, напрасно сейчас горевать – все равно этот день кончится, как прожит и забыт тот, прежний день.

Ч е п у р н ы й. Но такой курган, тем более с пешим пролетариатом, без революции не заметишь.

Ч т е ц. Соображал Чепурный.

Ч е п у р н ы й (вопрошая себя). Хотя я и мать хоронил дважды: шел за гробом, плакал и вспоминал – раз я уже ходил за этим гробом, целовал эти заглохшие губы мертвой, – и выжил, выживу и теперь; и тогда мне стало легче горевать во второй раз по одному горю. Что это такое, скажи пожалуйста?

Ч е п у р н ы й (отвечая себе). Это кажется, что вспоминаешь, а того и не было никогда.

Ч т е ц. Здраво формулировал Чепурный благодаря отсутствию Прокофия.

Ч е п у р н ы й. Трудно мне, вот и помогает внутри благочестивая стихия: ничего, дескать, это уж было, и теперь не умрешь – шагай по своему же следу. А следа нет и быть не может – живешь всегда вперед и в темноту… Чего это из нашей организации нет никого? Может, пролетариат оттого и не поднимается с кургана, что ждет почета к себе?

Ч т е ц. Из кирпичного дома вышел Кирей. Чепурный крикнул ему, чтоб он звал сюда всю организацию, так как явились массы и уже пора. Организация, по требованию Кирея, проснулась и пришла к Чепурному.

Ч е п у р н ы й.  Кого ты нам привел?

Ч т е ц. Спросил Чепурный у Прокофия.

Ч е п у р н ы й. Раз на том кургане пролетариат, то почему он не занимает своего города, скажи пожалуйста?

П р о к о ф и й. Там пролетариат и прочие.

Ч т е ц. Чепурный озаботился.

Ч е п у р н ы й. Какие прочие? Опять слой остаточной сволочи?

П р о к о ф и й. Что я – гад или член?

Ч т е ц. Уже обиделся тут Прокофий.

П р о к о ф и й. Прочие и есть прочие – никто. Это еще хуже пролетариата.

Ч е п у р н ы й.  Кто ж они? Был же у них классовый отец, скажи пожалуйста! Не в бурьяне же ты их собрал, а в социальном месте.

П р о к о ф и й. Они – безотцовщина.

Ч т е ц. Объяснил Прокофий.

П р о к о ф и й. Они нигде не жили, они бредут.

Ч е п у р н ы й. Куда бредут?

Ч т е ц. С уважением спросил Чепурный.

Ко всему неизвестному и опасному Чепурный питал достойное чувство.

Ч е п у р н ы й. Куда бредут? Может, их окоротить надо?

Ч т е ц. Прокофий удивился такому бессознательному вопросу.

П р о к о ф и й. Как куда бредут? Ясно – в коммунизм, у нас им полный окорот.

Ч е п у р н ы й. Тогда иди и кличь их скорее сюда! Город, мол, ваш и прибран по-хозяйски, а у плетня стоит авангард и желает пролетариату счастья и – этого… скажи: всего мира, все равно он ихний.

П р о к о ф и й. А если они от мира откажутся?

Ч т е ц. Заранее спросил Прокофий.

П р о к о ф и й. Может, им одного Чевенгура пока вполне достаточно…

Ч е п у р н ы й. А мир тогда кому?

Ч т е ц. Запутался в теории Чепурный.

П р о к о ф и й. А мир нам, как базу.

Ч е п у р н ы й. Сволочь ты: так мы же авангард – мы ихние, а они – не наши… Авангард ведь не человек, он мертвая защита на живом теле: пролетариат – вот кто тебе человек! Иди скорее, полугад!

Ч т е ц. Прокофий сумел быстро организовать на кургане имевшихся там пролетариев и прочих. Людей на кургане оказалось много, больше, чем видел Чепурный, – человек сто или двести, и все разные на вид, хотя по необходимости одинаковые – сплошной пролетариат.

Люди начали сходить с голого кургана на Чевенгур.

Ч е п у р н ы й. Я всегда с трогательностью чувствовал пролетариат и знал, что он есть на свете и виде неутомимой дружной силы, помогающей солнцу кормить кадры буржуазии, потому что солнца хватает только для сытости, но не для жадности; я догадывался, что тот шум в пустом месте, который раздавался в ушах на степных ночлегах, есть гул угнетенного труда мирового рабочего класса, день и ночь движущегося вперед на добычу пищи, имущества и покоя для своих личных врагов, размножающихся от трудовых пролетарских веществ.

Ч т е ц. Чепурный благодаря Прокофию имел в себе убедительную теорию о трудящихся, которые есть звери в отношении неорганизованной природы и герои будущего.

Ч е п у р н ы й. Но сам для себя я открыл одну успокоительную тайну, что пролетариат не любуется видом природы, а уничтожает ее посредством труда, – это буржуазия живет для природы: и размножается, – а рабочий человек живет для товарищей: и делает революцию. Неизвестно одно – нужен ли труд при социализме, или для пропитания достаточно одного природного самотека?

Ч т е ц. Здесь Чепурный больше соглашался с Прокофием, с тем, что солнечная система самостоятельно будет давать силу жизни коммунизму, лишь бы отсутствовал капитализм, всякая же работа и усердие изобретены эксплуататорами, чтобы сверх солнечных продуктов им оставалась ненормальная прибавка.

Чепурный ожидал в Чевенгур сплоченных героев будущего, а увидел людей, идущих не поступью, а своим шагом, увидел нигде не встречавшихся ему товарищей – людей без выдающейся классовой наружности и без революционного достоинства, – это были какие-то безымянные прочие, живущие без всякого значения, без гордости и отдельно от приближающегося всемирного торжества; даже возраст прочих был неуловим – одно было видно, что они – бедные, имеющие лишь непроизвольно выросшее тело и чужие всем; оттого прочие шли тесным отрядом и глядели больше друг на друга, чем на Чевенгур и на его партийный авангард.

Один прочий поймал муху на голой спине переднего старика, а затем погладил спину старика, чтобы не осталось царапины или следа прикосновения, и с жестокостью убил ее оземь, – и Чепурный смутно изменился в своем удивленном чувстве к прочим. Быть может, они, эти пролетарии и прочие, служили друг для друга единственным имуществом и достоянием жизни, вот почему они так бережно глядели один на другого, плохо замечая Чевенгур и тщательно охраняя товарищей от мух, как буржуазия хранила собственные дома и скотину.

Спустившиеся с кургана уже подошли к Чевенгуру. Чепурный, не умея выразительно формулировать свои мысли, попросил о том Прокофия, и Прокофий охотно сказал подошедшим пролетариям.

П р о к о ф и й. Товарищи неимущие граждане! Город Чевенгур вам хотя и дается, но не для хищничества обнищалых, а для пользы всего завоеванного имущества и организации широкого братского семейства ради целости города. Теперь мы неизбежно братья и семейство, поскольку наше хозяйство социально объединено в один двор. Поэтому живите здесь честно – во главе ревкома!

Ч т е ц. Чепурный спросил у Жеева, отчего он выдумал ту надпись на холстине, что повешена как символ на том краю города.

Ж е е в. Я про нее не думал.

Ч т е ц. Сообщил Жеев.

Ж е е в. Я ее по памяти сообразил, а не сам… Слышал где-нибудь, голова ведь разное держит…

Ч е п у р н ы й. Обожди!

Ч т е ц. Сказал Чепурный Прокофию и лично обратился к пешим беднякам, стоявшим массой вокруг чевенгурцев.

Ч е п у р н ы й. Товарищи!.. Прокофий назвал вас братьями и семейством, но это прямая ложь: у всяких братьев есть отец, а многие мы – с начала жизни определенная безотцовщина. Мы – не братья, мы товарищи, ведь мы товар и цена друг другу, поскольку нет у нас другого недвижимого и движимого запаса имущества… А затем – вы зря не пришли с того края города, там висит наш символ и там сказано неизвестно кем, но все равно написано, и мы так желаем: лучше будет разрушить весь благоустроенный мир, но зато приобрести в голом порядке друг друга, а посему, пролетарии всех стран, соединяйтесь скорее всего! Я кончил и передаю вам привет от Чевенгурского ревкома…

Ч т е ц. Пролетариат с кургана и прочие тронулись и пошли в глубь города, ничего не выразив и не воспользовавшись речью Чепурного для развития своей сознательности; их сил хватало для жизни только в текущий момент, они жили без всякого излишка, потому что в природе и во времени не было причин ни для их рождения, ни для их счастья – наоборот, мать каждого из них первая заплакала, нечаянно оплодотворенная прохожим и потерянным отцом; после рождения они оказались в мире прочими и ошибочными – для них ничего не было приготовлено, меньше чем для былинки, имеющей свой корешок, свое место и свое даровое питание в общей почве.

Прочие же заранее были рождены без дара: ума и щедрости чувств в них не могло быть, потому что родители зачали их не избытком тела, а своею ночною тоской и слабостью грустных сил, – это было взаимное забвение двоих спрятавшихся, тайно живущих на свете людей, – если бы они жили слишком явно и счастливо, их бы уничтожили действительные люди, которые числятся в государственном населении и ночуют на своих дворах. Ума в прочих не должно существовать – ум и оживленное чувство могли быть только в тех людях, у которых имелся свободный запас тела и теплота покоя над головой, но у родителей прочих были лишь остатки тела, истертого трудом и протравленного едким горем, а ум и сердечно-чувствительная заунывность исчезли как высшие признаки за недостатком отдыха и нежно-питательных веществ. И прочие появились из глубины своих матерей среди округлой беды, потому что матери их ушли от них так скоро, как только могли их поднять ноги после слабости родов, чтобы не успеть увидеть своего ребенка и нечаянно не полюбить его навсегда. Оставшийся маленький прочий должен был самостоятельно делать из себя будущего человека, не надеясь ни на кого, не ощущая ничего, кроме своих теплющихся внутренностей; кругом был внешний мир, а прочий ребенок лежал посреди него и плакал, сопротивляясь этим первому горю, которое останется незабвенным на всю жизнь – навеки утраченной теплоте матери.

Оседлые, надежно-государственные люди, проживающие в уюте классовой солидарности, телесных привычек и в накоплении спокойствия, – те создали вокруг себя подобие материнской утробы и посредством этого росли и улучшались, словно в покинутом детстве; прочие же сразу ощущали мир в холоде, в траве, смоченной следами матери, и в одиночестве, за отсутствием охраняющих продолжающихся материнских сил.

Ранняя жизнь, равно и пройденное пространство земли, соответственное прожитой, осиленной жизни, вспоминались прочими как нечто чуждое исчезнувшей матери и некогда мучавшее ее. Но чем же была их жизнь и те редконаселенные дороги, в образе которых мир длился в сознании прочих?

Никто из прочих не видел своего отца, а мать помнил лишь смутной тоской тела по утраченному покою – тоской, которая в зрелом возрасте обратилась в опустошающую грусть. С матери после своего рождения ребенок ничего не требует – он ее любит, и даже сироты-прочие никогда не обижались на матерей, покинутые ими сразу и без возвращения. Но, подрастая, ребенок ожидает отца, он уже до конца насыщается природными силами и чувствами матери – все равно, будь он покинут сразу после выхода из ее утробы, – ребенок обращается любопытным лицом к миру, он хочет променять природу на людей, и его первым другом товарищем, после неотвязной теплоты матери, после стеснения жизни ее ласковыми руками, – является отец.

Ни один прочий, ставши мальчиком, не нашел своего отца и помощника, и если мать его родила, то отец не встретил его на дороге, уже рожденного и живущего; поэтому отец превращался во врага и ненавистника матери – всюду отсутствующего, всегда обрекающего бессильного сына на риск жизни без помощи – и оттого без удачи.

И жизнь прочих была безотцовщиной – она продолжалась на пустой земле без того первого товарища, который вывел бы их за руку к людям, чтобы после своей смерти оставить людей детям в наследство – для замены себя. У прочих не хватало среди белого света только одного – отца, и старик, чесавший ребра на кургане, пел впоследствии песню в Чевенгуре, сам волнуясь от нее.

П р о ч и й  с т а р и к (поёт). Кто отопрет мне двери, чужие птицы, звери? И где ты, мой родитель, увы – не знаю я!

Ч т е ц. Почти каждый из тех, чье пришествие приветствовала чевенгурская большевистская организация, сделал из себя человека личными силами, окруженный неистовством имущих людей и смертью бедности, – это были сплошь самодельные люди; неудивительна трава на лугу, где ее много и она живет плотной самозащитой и место под нею влажное, – так можно выжить и вырасти без особой страсти и надобности: но странно и редко, когда в голую глину или в странствующий песок падают семена из безымянного бурьяна, движимого бурей, и те семена дают следующую жизнь – одинокую, окруженную пустыми странами света и способную находить питание в минералах.

У других людей имелось целое вооружение для укрепления и развития собственной драгоценной жизни, у прочих же было лишь единственное оружие, чтобы удержаться на земле, это остаток родительской теплоты в младенческом теле, но и этого прочему, безымянному человеку было достаточно, чтобы уцелеть, возмужать и пройти живым к своему будущему. Такая прошлая жизнь растратила силы пришедших в Чевенгур, и оттого они показались Чепурному немощными и непролетарскими элементами, словно они всю жизнь грелись и освещались не солнцем, а луной. Но, истратив все силы на удержание в себе той первоначальной родительской теплоты – против рвущего с корнем встречного ветра чужой, враждебной жизни, – и умножив в себе ту теплоту за счет заработка у именного настоящего народа, прочие создали из себя самодельных людей неизвестного назначения; причем такое упражнение в терпении и во внутренних средствах тела сотворили в прочих ум, полный любопытства и сомнения, быстрое чувство, способное променять вечное блаженство на однородного товарища, потому что этот товарищ тоже не имел ни отца, ни имущества, но мог заставить забыть про то и другое, – и еще несли в себе прочие надежду, уверенную и удачную, но грустную, как утрата. Эта надежда имела свою точность в том, что если главное – сделаться живым и целым – удалось, то удастся все остальное и любое, хотя бы потребовалось довести весь мир до его последней могилы; но если главное исполнено и пережито – и не было встречено самого нужного – не счастья, а необходимости, – то в оставшейся недожитой жизни найти некогда потерянное уже не успеешь, – либо то утраченное вовсе исчезло со света: многие прочие исходили все открытые и все непроходимые дороги и не нашли ничего.

Кажущаяся немощь прочих была равнодушием их силы, а слишком большой труд и мучение жизни сделало их лица нерусскими. Это Чепурный заметил первым из чевенгурцев, не обратив внимания, что на пришедшем пролетариате и прочих висело настолько мало одежды, будто им были не страшны ни встречные женщины, ни холод ночей. Когда прибывший класс разошелся по чевенгурским усадьбам, Чепурный начал сомневаться.

Ч е п у р н ы й. Какой же ты нам пролетариат доставил, скажи пожалуйста?

Ч т е ц. Обратился он к Прокофию.

Ч е п у р н ы й. Это же одно сомнение, и они нерусские.

Ч т е ц. Прокофий взял знамя из рук Чепурного и прочел про себя стих Карла Маркса на нем.

П р о к о ф и й. Ого – не пролетариат! Это тебе класс первого сорта, ты его только вперед веди, он тебе и не пикнет. Это же интернациональные пролетарии: видишь, они не русские, не армяне, не татары, а – никто! Я тебе живой интернационал пригнал, а ты тоскуешь…

Ч т е ц. Чепурный что-то задумчиво почувствовал и тихо сообщил.

Ч е п у р н ы й. Нам нужна железная поступь пролетарских батальонов – нам губком циркуляр про это прислал, а ты сюда прочих припер! Какая же тебе поступь у босого человека?

П р о к о ф и й.  Ничего.

Ч т е ц. Успокоил Прокофий Чепурного.

П р о к о ф и й. Пускай они босые, зато у них пятки так натрудились, что туда шурупы можно отверткой завинчивать. Они тебе весь мир во время всемирной революции босиком пройдут…

Ч т е ц. Пролетарии и прочие окончательно скрылись в чевенгурских домах и стали продолжать свою прошлую жизнь. Чепурный пошел разыскивать худого старика прочего, чтобы пригласить его на внеочередное заседание ревкома, в котором скопилось достаточно много организационных дел. Прокофий вполне с этим согласился и сел в кирпичном доме писать проекты резолюций.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.