Евгений Батурин

Бушприт скрипит, в ответ на трепет кливера,
Форштевнем взрезана зеленая волна.
Руке фрегат послушен твердой шкипера!
Соблазны берега испиты все, до дна…

Земля исчезла в мареве тумана,
Упругим налиты пассатом паруса.
Последней ночи сладкого дурмана
Витает пар… в ушах любимых голоса.

Свежо. С волны срывает пенный гребень ветер.
С похмелья, боцмана душа пылает, как в аду…
По палубе слоняется ирландский сеттер,
Ему на спину сев, бранится громко какаду.

А юнга, оседлав казенник медной пушки,
Бормочет песенку о Кэт, не взысив гласу,
(Па-ра-ба… что-то там, про розовые ушки),
Усердно драит капитанскую кирасу.

Нам не дано узнать, что уготовано судьбой.
Вест–Индия? Вальпараисо и Порт-Бельо?
Определит – фиаско иль победа, только бой,
Богатство ли? Любовь? Смерть иль монаха келья?

Давно судьбою, кости брошены на бочку…
Своих шальных коней, фортуна, крепче взгрей-ка!
За океаном  изготовят оболочку,
Свинцового мундира адмирала Дрейка.

Плевать! По полной… Кок! Мадеры нам налей-ка!
За флагманом эскадрой пройден уж, фарватер.
В кильватер “Пеликану” капитана Дрейка,
От берегов родных уходит в море капер…

Свежеет… Ветер в парус. Добавляя горечи,
слеза упала на язык, иль из волны моская соль?
Плевать на все морским богам, не зная горя чьи,
гонцы бегут к брегам, где ждет меня в слезах моя Ассоль.

Изодраны в лохмотья паруса и тянется
Рукою шкипер, из петли на рее,- указать нам путь.
Штурвал вращая, босоногий юнга пялится
своей судьбине в пасть… увы, ему уже не отвернуть.

Дырявые ботфорты липкой кровью залиты,
как одиноко из груди торчит кинжала рукоять.
Да, он был прав – она прекрасна, локон зАвитый…
ну разве юнге перед эДакой красоткой устоять?

Он пару шпаг засунул в поясницу боцману,
старпому лихо череп абордажной саблей раскроил
и пОходя, ужасно взрезал глотку лоцману –
мерзавец об Ассоль как о портовой шлюхе говорил…

Летят на палубу удары сердца гарусом,
знать не судьба и ни к чему компАс и лот, секстан, буссоль –
тесак в спине и не дойти под алым парусом
к брегам, где безнадежно юнгу  ждет в слезах его Ассоль…

Штиль… ветер шевелит команды мертвой волосы,
но лишь падет последний солнца луч – в строю весь экипаж.
Опять отдаст команду кЭптэн жутким голосом:
«Вперед! На жизни новый  круг! На абордаж! На абордаж!»

Мы знаем все: жизнь – призрак мига быстротечного,
но беспредельна! Вытрем кровь и вновь наденем пояса.
Судьбой надуты паруса скитальца вечного,
Грозы всех моряков, «Летучего Голландца» паруса.

Свежеет… Ветер в парус. Добавляя горечи,
слеза упала на язык, иль из волны моская соль?
Плевать на все морским богам, не зная горя чьи
гонцы бегут к брегам, где нас напрасно ждет в слезах Ассоль…

Пришел осел в собрание “певцов”,
Он мысль глубокую на суд принес,
Она терзала, жгла, покоя не давала.
Про жизнь, про счастье и любовь к простой…
Нет, не простой, а восхитительной охапке сена.
Про то, как хороша она в покос,
Сочна и духовита, а как потом хорош навоз…
Для трав душистых и будущих их поколений.
Певцы однако на осла внимания не обратили,
Чирикали про солнце и луну, Заход, Восход,
Упавший лист, загадочную тишину…
Задумался осел и понял – истина в сучке.
Хорошему певцу нужна высокая трибуна,
Но вот проблемма, сучок сучку то – рознь.
Такому важному солидному певцу
Сучок под стать бревну необходим.
Что ж – потерев копыта, осел рванулся в высь,
Был труден путь. но – ЧУ…увидел вдруг,
Прелестницу, танцующую танго на суку…
Мой бог! Что за глаза,  а как божественны коленки…
А песни каковы, таких он отродясь не слышал.
Пропал поэт, он замер на суку,
В  забвенья  омуте растаяла охапка сена…
Сук ти-ихо СКРИпнув, громко лопнул – ГАН-Н-Н!!!
Осел,качнулся и упал, но за сук зацепился местом ниже талии,
Где как известно всем, весьма не к месту иногда,
И у ослов произрастают гениталии.
Вот так проснулось вдохновение,
Прекрасен творческий союз двух близких душ -
Вот истины мгновение.
И… родилось бессмертное произведенье:
О! Что за звук – отображенье урагана чувств,
А страсти, страсти – то какая бездна,
Упал осел, Но уж достиг успеха…
Хрустальное, прекрасное “И-А-А-А”,
Дробилось в облаках помноженное эхом.
Осел лежит в грязи, да пофигу ему,
Ведь он же серый, кто запретит творить?
И уши, к счастью, грязью не забило.
Как чуден был сей творческий процесс!!!
Тяжка, но как прекрасна жизнь поэта…

Копытом наст я колочу,
Скачу от ярости дрожа,
С дороги, враг, а то стопчу,
«Под хвост попала мне вожжа».

В морозном воздухе летит
Берсëрка бешеного хрип,
Доспех и щит ему претит,
Меча лишь лязг, да смертный всхлип.

Струей хлестнуло по ноздрям –
Багряной крови пряный смрад.
Болезненный удар стремян.
Копейных жал блестящий ряд

Уперся в «щит» грудной брони
И снова лязг – полет щепы…
В бою, господь, оборони!
Мы слЕпы! Ярость! Мы слепЫ!

Прыжок! Полет… Шеломов треск!
Хруст разрубаемых костей!
Вдали – Победы первый блеск
И…  бег непрошеных гостей.

К мольбам и стонам дела нет!
В мороз в поту, как будто в зной.
Кровавой просекой наш след,
Весь мир – багровой пеленой…

Погони рьяной грешный хмель,
Рассеяние бранной «тьмы»…
Победы песню тянет Лель,
Седок и конь – берсëрки мы!

Мелькнул «султан», как знак судьбы,
Звон тетивы и стрЕлок «вжжиз-з» -
Седок на круп, а я в дыбы.
Струëй из раны смертной жизнь…

Уходит! Из под ног земля!
С богами пировать мой друг
Отправился, а следом я…
За ним о землю грянул вдруг.

Рот рваный, как Сахара сух,
Отпущенной мне жизни – ноль!
Вдох… Выдох… испускаю дух,
Тяжка по дрУгам павшим боль…

К Валхале путь укажет сталь.
Накат холодной, вечной тьмы…
Аллюр… в заоблачную даль.
Берсëрки мы!  Берсëр… ки… мы…
Берсëр…

Учили в детстве – береги честь смолоду,
Ну Вы ведь знаете… как платье снову.
Потом, что слово-серебро, молчанье-золото,
Был вынужден принять я это за основу.

В пять лет узнал – де, ноги кормят волка,
Чуть позже пионервожатый кратко пояснил:
Чем меньше спишь тем будет больше толка,
Чем меньше ешь тем будет больше сил!

Недолго спал, ел мало и почти не пил (?)
Под руководством партии усиленно… тупил,
А, что до ног, – уж полстраны  исколесил -
Чужие саночки, не покатавшись сам, возил.

“Учиться, помню я, учиться и учиться” -
Так Ленин… учился я и даже кем-то стал;
Курс в Комм… и на тебе – пожал-те бриться!
Эй, сволочи, кто там залез на пьедестал?

Иные времена – доллАры, казино, бильярд,
Но жизнь все та,(как ни печально), без труда,
Спереть доллАров не удастся миллиард,
Не говоря уже о жалкой рыбке из пруда.

Не зря Балбес Бывалому и Трусу говорил:
Жить хорошо, а хорошо жить – еще лучше,
Уж это безусловно подтвердит любой дебил.
Неплох наш рок – всегда бывает худший !

Молчанье  золота с годами не прибавило,
Уверен, слово тоже не сулит мне серебра,
Необходимость вызрела – свои меняю правила,
Напрасно  ждать в подарок от судьбы “добра”.

Я не грущу, однако,- идеалом мне не стать,
Признаюсь честно хоть, увы,  страдает честь:
По мне – уж лучше переесть, чем недоспать,
Иль уж иной раз  «переспать», чем недоесть.

Хорош поэт, иль плох – уж, Вы судите сами-
Ан,  не напрасно ли за гуж пиитский брался?
Как не хотелось  пОпусту сорить словами,
Но лопнул гуж, неужто «кучер» об…….?

Любому для души ты – взбучка,
Будь “левая”, иль даже “справа”.
Ты для меня прозрачна, Сучка!
Прозрачна и дурного нрава!

И изнасиловав сначала глотку,
С моей душой вступаешь в случку.
Пускай привносишь ты веселья нотку,
Но мозги набекрень – не в кучку.

Не даром говорю тебе: “Ты сучка!”
Страдают и душа и глотка!
Тебя я, водка, не люблю! – У, штучка!
Закусывать люблю я водку!

В волнении слегка дрожащими руками,
Я разрываю тонкий лиственный покров
И капли пота смахиваю над глазами,
Опять ажиотаж – он далеко не нов.

Найти! – вот страсть, достойная оплаты,
Надеюсь я детектор верно применил,
Найти! – успешно в ход пошла лопата,
Соленый-сладкий пот, глаза уже залил.

Какая сладостная тайна скрыта там?
В момент, гонимый страстью, пал я нА земь,
А яма, ого-го, уже под стать вратам,
Два на два, скоро будет восемь нА семь.

Да, тяжко – как же я устал и есть хочу!
Но бросить дело просто я не в силах!
Уж если не найду – обиду проглочу,
И нет преграды току тайны в жилах!

Готов итог -лопатой, носом и ножом,
Я все-таки нашел, отрыл томатов банку,
Прикопанных, скорей всего в запас бомжом,
И непонятного предназначенья склянку.

Увы и ах, сегодня день пропал напрасно,
Но грусти нет, я в будущее верю свято,
Мозоли на руках – для жизни не опасно
Обречены мы на успех – я и лопата.

А люди крутят пальцем у виска зачем-то,
Найти – надежда, страсть, любовь моя,
Все то, что спрятано когда-то, где-то, кем-то ,
Не просто все – кладоискатель я!

Я в жизни следущей хотел бы чукчей стать.
На нартах ездить, через БЕрингов пролив.
Сдружиться с эскимосом и песцов менять.
Спать на снегу, спиртным слегка глаза залив

По поводу  удачно совершенной сделки.
И юколой кормить собак своей упряжки.
Охотиться на берегу с винтовкой целкой.
С женою в чуме спать, прикладываясь к фляжке.

Ручным дедОвским гарпунОм моржа свалить,
На шумном, диком лежбище близ Уэлена!
Спирт долго, за красоты океана, пить,
Зажатого в объятьях ледяного плена.

Расположившись чуть поближе к очагу,
Смотреть на черно небо через дырку в чуме,
Вскольз тещу обругать, болтливую  каргу,
Закрыв глаза, о тундре петь, предавшись думе.

За промысел кита держать совет с шаманом.
Бить в бубен, петь, дурея в пляске ритуальной,
Детеныша китового, добыв всем кланом.
Камлать из страха пред душой его астральной.

Задуматься и, все-таки, понять: ведь чудо -
Среди природы просто жить близ океана,
Пить спирт, куском лосося заедая с блюда,
И думать мысль, что по чукотски так желанна:

«Вот лето кончится и вновь прикован к  нартам,
Опять вонючих шкур выделывать мне груду.
Нет развлечений. С тещей только дуться в карты…
Я в жизни новой, все-таки евреем буду…!»

Небрит, помят, с утра уж под хмельком,
В застиранном, почти-что чистом камуфляже,
Ты загнан в угол – нервов голых ком:
С такой тоской в глазах – под поезд! Просто ляжешь.

Не ангел был. По молодости лет,
Коньяк и водка – все, горит что, без разбора…
От женщин слышал – да, и слышал – нет,
Штанов без счета изорвал на их «заборах».

Здоров, нормален – в цвете лучших лет,
ЖенИться и детей растить тебе бы в пОру.
Судьбы, однако, был суров привет -
Войной взросли в Земле семян свинцовых споры…

По зову Родины восстал на рать,
В ее исконном праве без пустых сомнений,
Обняв отца и плачущую мать,
С достоинством, без слов и горьких сожалений.

Сжимал в руках горячий автомат,
По праву  – «дикий гусь», но нищий по оплате,
Друзей потери, раны, боль и мат…
Твоих нерОжденных детей до сих мать плачет.

Чинов, высоких званий не достиг,
Хоть был отважен, быстр, характер тверже стали -
Остались шрамы лишь, да нервный тик,
Помимо пары «аллюминевых» медалей.

Судьбы не мИнул кованных копыт -
В неполных сорок лет  в коляске инвалидной
Отчизной беззаботною забыт.
В метро, со шляпой. Брошу рубль… но как же стыдно!

Слезам не место, боль души скрепя…
То быль иль бред? Как хочется, чтоб бЫла нЕбыль.
Не за Россию стыдно. За себя.
За то, что там, тогда, с тобою рядом не был…

Ты подарил мне книжечку стихов
И не чужих, своих – вот диво!
И в книжке фото – ты всегда таков,
Шикарно лыс, а вместо носа – слива.

Ты пишешь хорошо и кое-где красиво,
Любовь и боль, а главное, что искренно
Ну, может быть местами чуть злобливо,
И нравится мне очень, что не выспренно.

Я, как и ты, пишу, увы, не кучеряво,
О дружбе, Родине и не видать нам Далласа,
Пусть получается порой слегка коряво,
Пусть на прямой пробор, а то и вовсе налысо.

Писал тайком ты долго от друзей и жен,
В морях на Севере и в Питере на даче,
Чтож результат весьма достоин – я сражен,
И я писать-то начал, лишь с твоей подачи.

По дружбе, я уверен, ты меня простишь,
(К тебе я строг, как к другу, как к себе),
За этот дружеский и незлобливый стиш,
С тобой за дружбу благодарен я судьбе.

Чукотка, Питер, Енисей и Сахалин,
Вот он, с тобой, наш общий трудный путь
И сложится судьба – не будешь ты один,
Друзей своих (нас очень много) не забудь.

Нам нипочем в лицо снопы соленых брызг,
И нипочем, хоть и крута, житейская волна,
Вот встретимся  и «надеремся» вдрызг,
Как в юности (без закуси) в два стаканА…

Под папиросу Беломора…