Эдуард Тубакин

Как обычно утром в отдел рекламы зашел Николаич и сочным трубным голосом пропел:
- Чтооо, сидим рядком, аки аггелы небесные? Бездельничаем?
Поговаривали, будто директор рекламного агентства N отучился в семинарии около года, а затем был выгнан оттуда за непотребное поведение и даже успел отсидеть за мошенничество. Все ожидали его прихода, но Николаич подкрался мягко, по-кошачьи в самое неподходящее время, когда его подчиненные дружно смеялись над каким-то сальным анекдотом. Грузный и неповоротливый он мог быть необычайно грациозным, обладал оперной глоткой, а когда сердился или волновался, то изъяснялся старомодно, заковыристо.
Серега увидел директора, скромно опустил глаза в записную книжку с адресами и телефонами заказчиков рекламы. Начальник рекламного отдела Борис закрыл в компьютере карточную игру преферанс, погрузился в документы. Все сделали рабочий вид, хотя делать-то особо было и нечего. Многие клиенты рекламного агентства еще не проснулись – разве, что позвонить им, поднять с постели. Николаич грозно пальнул глазами из-под кустистых бровей, прижал к груди вытертый до блеска саквояж и исчез так же неожиданно, как и появился.
Возникла тягостная тишина. Борис – маленький, лысоватый мужчина, оторвал взгляд от монитора и показал глазами своему заместителю, молоденькому кучерявому пареньку Леньке, на Серегу. Ленька кивнул, принял серьезный вид и спросил:
- Сергей, какой у тебя сегодня план работы?
Плана у Сереги не было, так как еще вчера он обошел и обзвонил своих немногочисленных клиентов. Серега моложавый, светловолосый парень, носит очки, бреется чисто, но постоянно режется опасной бритвой. Поэтому бодбородок и небольшое пространство около рта усеяно коричневыми пятнышками – подживающими ранками. Высокий, нескладный. Это не первая его работа, а работает он здесь чуть больше двух месяцев. Серега – тертый калач, и знает, как обращаться с начальством. Он четко рапортует, называет десяток мест, где сегодня побывает и возможно (ах, эта соблазнительная перспектива!) добудет рекламу. Эти слова действуют на начальника рекламы и его зама успокаивающе как секретный пароль, при помощи которого они наконец-то опознали в незнакомце своего человека.
- Вот, вот, сходи Сергей. Кажется, тот-то собирался дать модуль, а другой на прошлой неделе обещал. Пусть немного, но все же. Сходи, а то видишь, Николаич, не в духе…
Серега бодро собирается. Он знает, что Ленька смертельно боится Николаича, потому что парню всего девятнадцать лет и эта его первая работа. Ленька учится на менеджера и собирается делать карьеру, и гнев Николаича – хозяина рекламного агентства воспринимается им не иначе как гнев праведный с небес. Серега же устроился сюда, потому что лучше ничего не было и пробудет здесь, наверное, недолго и то лишь, говоря словами Леньки, выдавшего ему весь расклад этой «кухни», в качестве низшего, но очень важного звена. Серега записывает в специальный журнал регистраций названия фирм и организаций, куда ему нужно сходить, обозначает время. Но вместо этого он «вхолостую» пробродит по городу, поглазеет на блестящие витрины, посидит в городском парке, где обычно собираются студенты и пьют пиво. Потом часа через три появится, что-нибудь соврет Леньке и Борису. Ленька к тому времени будет вызван на ковер и получит втык от директора. И сидя за столом, листая какую-нибудь документацию, будет бубнить, что де уволят, так уволят, пойду в грузчики…
       Серега начнет его потихоньку успокаивать, чтобы не услышал Борис: мол, переживем, все обойдется. Ленька обмякнет, подобреет и снова начнет допытываться у него, кого тот сегодня успел подвигнуть на рекламу. Серега же накормит Леньку досыта «завтраками» и обещаниями. Ему ведь «по барабану», да пусть хоть завтра оно (рекламное агентство) закроется! Единственное, что Сереге хочется сейчас, так это скорее попасть в свою маленькую одинокую квартирку на девятом этаже, и оттуда, как из скворечника, глядеть на далекую широкую реку, на стрижей, истребителями режущих нагретый за день воздух. Потом взять любимый томик стихов, и не спеша читать, развалившись на диване. Сереге немного жаль молодого, впечатлительного Леньку. Сереге не девятнадцать лет, а под тридцать, он имеет высшее образование, может работать по специальности, но за гроши. Здесь же хоть какие-то реальные деньги. Ленька очень надеется на Серегу. Серега это видит и понимает – все они в одной упряжке; поэтому работать, конечно, надо, но спокойнее, без истерики. Он рассеянно разглядывает свою коллекцию разноцветных визиток, улыбается и шепчет:
- Я список кораблей прочел до половины…
- Что ты там бормочешь? – спрашивает его Ленька.
- Говорю: «Керамика» отказались, «Стройматериалы» на Кирова отказались, «Машенька» и «Дартрек» идут на рекламу.
- Ага! – довольно кивает Ленька Сереге.
Серега смотрит на Леньку и хитро улыбается, злорадно при этом думая: «Не бывать Леньке грузчиком! Начал бы с самых низов, может быть, проще бы к жизни относился». Серега работал, знает!
Он знает и то, что нужное количество рекламы они добудут, как знает и то, что завтра наступит новый солнечный день, и над городом будут кружить быстрые птицы, а по раздольной реке – плыть большие белые корабли.

Обычно они гуляли в большом парке недалеко от города за кольцевой дорогой. И сегодня отправились в привычный путь. Лето в этом году разбрасывало жар солнца особенно щедро. Незаметная тропка уводила их пасмурную глубину сосен.
Девушка пятнадцати лет с рыжими веснушками под глазами, придававшими ее смазливому личику необычную яркость, держала за локоть парня, своего ровесника. Лицо друга выражало милую доверчивость и содержало следы той детской припухлости, которая так нравится всем мамам и бабушкам. Он не умел скрывать свои желания, и, капризно поджав губки, хотел ощутить тонкие горячие пальчики девушки в своей мягкой широкой ладони, и чтобы острые ухоженные коготки нацарапали бы до легкой красноты кожу. Обращаясь к ней, парень постоянно употреблял: «А помнишь…», словно от их игры во взрослую жизнь осталось глухо-шипящее слово с бесполезным признаком действия.
День для неприятных объяснений наступил. Лешка хорошо приготовился к нему, но только увидел Катю, из головы выветрились обвиненияи обиды, и вместо вызубренного урока мести остался в памяти калейдоскоп картинок какого-то немыслемого горячечного цвета.
Она, изогнувшись над ним, медленно покачивала узкими, еще неразвитыми бедрами из стороны в сторону; и ее длинные ресницы трепетали, готовые сорваться запоздалыми птицами.
Зря Лешка торопился. В спешке поранился. Кто-то небрежно вырезал на деревянных перилах в подъезде глупое «Люся». Острые щепки топорщились в разные стороны. Проклятая заноза глубоко впилась в безымяный палец. Катя опоздала на полчаса. Надо терпеть и не показывать ей свою слабость. И пусть сказать им друг другу уже нечего. А горький вкус сигарет является удобным предлогом для сосредоточенного молчания.
- Гляди! – разорвал тягостную тишину парень.
- Ну, что там?
       Лешка держал в руке пуговицу, обшитую тканью, утратившую свой прежний вид, потемневшую от времени и земли.
- Отдам за поцелуй, – игриво произнес он.
- Где ты ее нашел? – хмуро спросила девушка.
- Здесь же! Помнишь, Катюня, мы долго ее искали.
- Дай сюда! – потребовала девушка.
- Неа!
- Тогда я ухожу!
- Возьми.
       Катя взяла пуговицу, повертела ее и размахнувшись, забросила далеко в высокую траву.
- Зачем? – упавшим голосом спросил Лешка.
- Так надо.
       Они пробрались между кустов дикой малины на небольшую поляну. Пространство надежно со всех сторон скрадывалось от постороннего взгляда. Лишь с одной стороны гибкая лоза ягоды расступалась, образуя узкий просвет. А там – тихая, поросшая у берегов желтым трескучим камышом речка, играла редкими серебрянными бликами. Это было их место. И..
       И его била лихорадка первого опыта. У нее были розовые напряженные соски. И к сладковатому вкусу ее кожи примешивался аромат луговых растений. Он коснулся золотистых завитков, опустился ниже и уткнулся во что-то воспаленное, пряное, соленовато-влажное.
Катя долго искала замену потерянной пуговице. Нашла похожую, но намного меньше. Ей пришлось обшивать ее тканью, сложенной вдвое, чтобы «дорастить» пуговицу до нужного размера.
- Возвращаемся, – произнесла девушка.
       У Лешки от тоски сердце сжалось. Он вдруг почувствовал, что времени у него совсем мало, и если он промолчит и не скажет ей, то уже не скажет никогда.
- Не надо нам расставаться, – тихо проговорил парень. – И потом, мы ведь поклялись.
- Несерьезно, – ответила Катя. – Мы не дети. Надо подумать о будущем.
- Правильно! Я и думаю. Поженимся. Нет, сначала выучимся.
- Ты будешь учиться? – усмехнулась девушка. – Чушь!
       Она небрежно провела рукой по его вихрастому затылку.
- Постригись. С твоими знаниями тебя только в ПТУ возьмут.
- Родители заплатят.
- Твои родители на кормежку еле наскребают.
- Хорошо! – согласился Лешка. – Я буду работать. Я буду много работать. Да хоть на трех работах.
- Кем же? Грузчиком или дворником?
- А что, полезные специальности. Физически развивают.
- Я буду плохой женой. Не желаю готовить борщи и стирать носки.
- Договорились! Я сам себе буду стирать. Хочешь, и тебе могу?
       Катя удивленно вскинула узкие подкрашенные черным брови.
- Ты дурак или притворяешься? – спросила она.
- Дурак! Я для тебя кем угодно готов стать! Давай дружить, как прежде?
- Извини, у меня другие планы. Я хочу поступить после школы в университет, выучиться, найти престижную работу, сделать карьеру.
- Делай, – успокоил ее Лешка. – Я мешать не буду.
- Во-первых, на все это уйдет уйма времени, во-вторых, неужели ты думаешь, что я успешная и богатая смогу жить с каким-нибудь грузчиком?
- А разве это важно, когда любишь?
- Одной любви, Лешик, маловато.
- Я, я буду тебя любить вдвойне, втройне, если тебе мало! – горячо заверил ее Лешка.
- Я не о том! У тебя в голове – мусор! Семья, дети. Я себя не для этого готовлю.
- Но ведь предназначение женщины… – заученно забубнил парень.
- Современные женщины другие, – оборвала его девушка. – Про эмансипацию слыхал? Нет? Читать надо больше!
       Они вышли из густой покойной задумчивости деревьев, напоенной тяжелым запахом хвои. Перешли через дорогу, наполненную грохотом железа и вонью расскаленного асфальта. Город встречал их оркестром из расстроенных инструментов. Веселой трелью залился мобильник Кати.
- Да, – отозвалась девушка.
       Лешка сразу приметил резкую перемену в ее голосе. Из сонно-равнодушного он превратился в нежно-поющий, ласковый.
- Привет, – проворкавала Катя. – Хорошо! Приду, как и договаривались к семи. Цветы? Здорово!
       Все время, пока она разговаривала по телефону, ей приходилось тихонько обороняться локтями от парня, пытавшегося подслушать. Катя закончила разговор, милое елейное существо исчезло, на лице девушки высветилась злая африканская маска.
- Не преследуй меня! Отстань! – выдавила девушка.
- Слышал, слышал! – мстительно заорал Лешка. – Курсантик звонил, да? Не тот ли, которому мы с пацанами чуть морду не разбили?
- Это была подруга.
- А, подруга! И говорит она мужским голосом!
- Телефон сильно искажает голос, -оправдывалась Катя.
- Ладно, врать-то! Поэтому ты меня и лечишь!
- Я не собираюсь доказывать тебе!
- Это был он! – зло повторил Лешка.
- Да он! – призналась Катя. – У него мозгов побольше.
- Конечно! Вы будете прекрасной парой. Я прощаю. Проехали. Давай напоследок, а? Последний раз, разочек?
       Лешка схватил девушку пониже талии.
- Отстань! У тебя все мысли ниже пояса! – сказала Катя и звонко хлопнула его по руке. – Спать я стобой больше не буду!
       Лешку поразила не сама новость. Его и так давило непонятное чувство вины. Запретное, до этого не нужное, но рано им опробованное, тяготило парня. И он бы мог смириться и довольствоваться тем, чтобы быть рядом с ней, жить ее идеями, выполнять любые прихоти. Но тут же сам себе признавался: появилось нечто, похожее на вредную привычку. И наверное, он болен и не знает – любовь ли это, или их связывает только секс. И он не сможет сразу избавиться от болезненной зависимости. Лешку покоробило, как она преподнесла: цинично и просто, ни одна жилка не дрогнула! Словно салат резала. И отныне ее телом будет распоряжаться кто-то другой. Ее телом, которое он изучил до малейшего пятнышка! Возле стандартной девятиэтажки, где проживала Катя, девушка сообщила ему: ей пора куда-то ехать, спешить. И тут парень взбесился.
- Стой! – крикнул ей Лешка и схватил Катю за руки. – Ты сейчас же пойдешь домой и будешь сидеть там!
- Отпусти, придурок! – Катя попыталась вырваться из цепких объятий. – Мне больно!
       Лешка потащил Катю к двери, открыл ее и втолкнул девушку в темную проемину подъезда.
- Знай, я сделаю то, что обещал тебе, помнишь? Если мы расстанемся!
       Девушка нервно рассмеялась.
- Не сможешь.
- Я обещал.
- Ты много, что обещал!
- И ты тоже!
- Сравнил! Я девушка, а ты должен слово держать. Слабо? Я так и знала.
- Замолчи! Убью!
       Лешка побледнел, черты лица его стали колючими, заострились. Катя округлила свои бледно-голубые, с холодным стальным проблеском глаза, поняла серьезность намерений, испугалась, сдалась.
- Успокойся, Лешик. Успокойся! Я прошу тебя. Я иду домой, иду!
       Катя стала подниматься по ступеням, а Лешка с маниакальным вниманием следил за ней. Затем он крепко захлопнул дверь. Парень почувствовал неожиданную усталость. Руки его дрожали. Закурил. Вышел во двор и присел на скамейку под двумя молодыми сосенками. Они росли здесь повсюду на зыбкой песчанной почве. Эти были тонкие и кривые, совсем иные, чем в лесу. И трепетали на ветру вялой желтой хвоей.
Парень с полчаса неотрывно наблюдал за дверью. Он немного успокоился и ослабил слежку. Вот скрипнула заветная дверца, мелькнула красная юбка. Лешка подскочил, кинулся было в погоню, но точеная прямая спинка Катеньки уже пропала за углом дома. А его настигло страшное желание расстрелять гордую фигурку девушки. Вдруг Лешка всем нутром осознал пустоту и бессмысленность жизни. Ему оставалось сдержать слово и сделать обещанное.
Лешка взобрался на крышу шестнадцатиэтажного дома, самого высокого в этом городе здания. Подошел к краю и глянул вниз. Превозмогая страх, он осторожно сполз вниз.Исчезли грудь, плечи, голова. Парень повис на выпрямленных руках над пропастью. Долго провисеть он не мог. Следовало разжать пальцы, или (еще оставались силы) попытаться залезть обратно. Лешка всхлипнул. Умирать не хотелось. И как ящерица, извиваясь всем телом, цепляясь ногами за малейшие выступы, он стал карабкаться назад. В изнеможении Лешка упал на нагретый за день бетон крыши. Так он пролежал некоторое время, часто дыша и обливаясь потом. Отдышавшись, поднялся и снова подошел к краю. Парень уселся на бортик, спустив ноги вниз и беззаботно ими болтая. Теперь не страшно. Лешка просидел до самого вечера, пока солнце не закатилось наполовину, выглядывая из-за горизонта красноватым глазом.
Когда Лешка вернулся домой, усталый отец ужинал. Мать хлопотала рядом: гремела посудой, ставила чайник. Накрыла Лешке, а сама уселась возле мужа. Лешка видел, как мама любовно гладила отца по белой широкой спине, водила пальцами по смуглому воротничку шеи. Они шептались меж собой, понимая с полуслова, как люди, связанные одной давней тайной и бережно ее хранившие. И отец, его лучший друг, батя, подмигивал сыну и приговаривал, будто догадывался о чем-то:
- Ничего, ничего, все образуется!
       Поужинав, Лешка вспомнил о занозе. Палец раздуло и дергало острой болью. Как оказалось, на этом свете, помимо легковесной любви существуют вещи понадежней и потяжелее: разорванные клятвы, несдержанное слово и предательство. Парень отыскал склянку йода, острое лезвие и закрылся в своей комнате.
Быть может, через десяток лет, Алексей встретит хорошенькую домовитую женщину. У них будут дети. Но Катя – девушка с металлическим проблеском шальной пули во взгляде, навсегда останется его первой, единственной и неповторенной

Завтра она непременно откроется ему. Она признается и ей станет легче. Нет никакой уже мочи терпеть!
Придя с работы, она сразу же прошла в свою комнату и закрыла дверь изнутри. Мать – женщина в летах, недавно вышла на пенсию, приготовила вкусный ужин и ждала дочь. Заметив, что с дочерью творится неладное, она немного «поклевала» и налила чай. Ладно, пусть пропадает рыба, но чай-то всегда вместе пили! Подошла к двери, немного постояла, дернула ручку, встревожено позвала дочь:
- Женя, Женечка! Чай остывает!
- Пей, мам! Я позже.
       В тусклом свете зажженной лампы под зеленым абажуром девушка листала дневник, которому она доверяла самое сокровенное в течение многих лет. Нет, здесь этого нет. Забыла, забыла! Она ведь переложила, перепрятала в другое более надежное место от мамы, у которой мания: выдать поскорее дочь замуж. Поэтому в отсутствие Женечки она старательно роется в ее записях, разгадывая нескладные закорючки. Вдруг наткнется хотя бы на имя суженного, его телефон. Тогда она обязательно позвонит, чтобы поторопить того со свадьбой. Вот и сейчас у двери толчется, хотя и старается вести себя осторожно, а все равно слышно, как она переступает с ноги на ногу и тяжело вздыхает. Пусть. Мать считает: Женечке фатально не везет. Девушка юна и смазлива, небольшого роста, фигуристая, ухоженная, а личного счастья не было, и нет.
Женечка сбросила с полки несколько толстых книг. Каждую из них перетрясла. На полу оказался лист бумаги сложенный вчетверо. Нашелся. Девушка села за стол поближе к лампе, взяла карандаш, развернула и зашевелила пухленькими губками:
«Зря ты делаешь вид, будто знаешь меня недавно. Я все помню. Мы познакомились в институте. Ты был намного старше меня. Вскоре исчез, кажется, перешел на заочное. Ты подошел ко мне и спросил номер моего телефона. У тебя это получилось так обыденно, спокойно, без пошлых смешков и двусмысленных разговоров. Мимоходом, как закурить. Странно, но это мне и понравилось больше всего. Ты позвонил через месяц. Долго говорил по телефону, хотя никогда не отличался разговорчивостью. А тут болтал о какой-то ерунде. И я слушала. Не понимая ни слова, я слушала твой голос – звонкий, далекий, искаженный какими-то шумами, притягательный. Мы договорились о встрече на важный для меня день: надо было куда-то бежать с кем-то встречаться, началась сессия. Я забыла, я отказалась от всего.
Делал ты все уверенно, умело, неторопливо, словно давно меня знал. Но уже тогда я испытала какое-то мучительное, изнуряющее, опустошающее меня чувство. Ты все-таки бросил меня, когда в дешевый номер гостиницы запоздало въехала замороженная бутылка шампанского.
Через пять лет мы встретились. И мое мучение возобновилось с небывалой силой. Я не могла находиться с тобой в одном офисе, ведь ты то делал неприступный вид на людях, то мило улыбался, разговаривал не о том, если мы случайно оставались наедине. К моей внутренней «язве» прибавилась другая проблема. От той твоей давней размеренности не осталось и следа. Ты стал суетлив, мелочен. Неприятно хихикал, нехорошо поглядывал в мою сторону, делал намеки. Я хотела поговорить с тобой, но ты стал другим. Когда я убедилась, что не смогу ничего изменить, начала писать это письмо. Переписывала его десятки раз. Здесь я сначала ругала тебя, потом жалела и ругала себя. Но главного я так и не поняла. Отчего моя боль все острее, отчего ты уже не тот, каким был раньше? Отчего ты не принимаешь, сторонишься меня? Да, после тебя у меня были другие мужчины. И каждого из них я сравнивала с тобой. В каждом я пыталась разглядеть, что-то неясное, неуловимое, так похожее на тебя: мелкие морщинки, какой-нибудь жест, походку или выражение лица. Словом, хоть что-то, что могло бы воссоздать тебя по частям, что могло бы примирить меня с ними. Видишь, я пытаюсь быть откровенной. Знаю, и ты с кем-то вечера коротал. Я лишь хочу правдивых, понятных между нами отношений. Ведь были белые вафельные полотенца, фрукты и вино на журнальном столике, моя и твоя одежда, брошенная на одном стуле. Теперь этого нет, и, наверное, уже не будет. И не надо! Я выговорилась, или выписалась, не знаю как правильнее. Теперь ты все знаешь, и делай, что хочешь» (последние три слова зачеркнуты два раза).
Женечка нервно погрызла кончик карандаша и, немного подумав, что-то написала на месте зачеркнутых слов. Взяла новый листок и начала набело переписывать письмо шариковой ручкой. Завтра на работе она улучит удобный момент и передаст свое послание. Переписала, спрятала в толстую книгу, выключила лампу, разделась и легла в постель.
А в это время на другом конце города в однокомнатной квартире на пятом этаже стояли на балконе двое. Он – мужчина видный, высокий, с крупными чертами лица, чернобровый. Она – изящная круглолицая блондинка. Смеркалось. Чернобровый курил и жаловался блондинке:
- Я устал от ее навязчивости, она измучила меня, я не могу нормально работать.
- Скажи начальнику, – посоветовала блондинка.
- Это лишнее, Машуля. И так в коллективе некоторая нервозность…
- Ах, как я понимаю тебя! Хочешь, я пойду и сама ей патлы повырываю?
- Что, что ты! Девушка просто немного запуталась. Как-нибудь вырулим.
- Ага, а то я баб не знаю! – качая головой, возмущалась Машуля. – затащит в кровать…
- Этого быть не может! – отрезал мужчина. – Послушай, ведь я тебе открылся, признался во всем. Как ты после этого можешь такое думать?
- Как я тебя понимаю, Гриша! Ты молодец, другой бы скрывал, и неизвестно, чем бы все это закончилось. Но сидеть сложа руки в этой ситуации, или попускать этой развратной девице никак нельзя! Скажи ей, что ты женат, у тебя семья, она должна понять!
- Я думал об этом. Надо бы не прямо в лоб, а помягче…
- Что там мармеладничать! Ей мужиков других мало? Почему она тебя выбрала?
- Не знаю, Машуля. Женщины такой народ, непредсказуемый. Их мышление не укладывается в рамки обычной логики…
- Не обобщай!
       На балкон вбежала светлоглазая, веснушчатая девчушка лет семи и дотронулась до женщины. Та обернулась, всплеснула руками, погладила ее по голове и ласково проговорила:
- Дочка, тебе уже давно пора спать! Беги, укладывайся, а нам с папой поговорить еще надо.
Ночью Женечка вскочила, вытряхнула из книги все то же письмо, долго его перечитывала, зачеркивала какие-то слова, потом снова переписывала. Она легла под утро, но больше не сомкнула глаз.

Это неказистое, незаметное здание венчает железная вывеска ржавого цвета «Свежее пиво». Внутри мрачно и убого. Чувствуется, что это заведение времен развитого социализма (пол выложен плиткой, выщербленной временем, трехногие столики и официантка, нет, скорее уборщица – брезгливая, полная тетка преклонного возраста) спокойно пережило перестройку, смутные девяностые, дотянуло до двухтысячного, тянет и по сей день.
Сюда заглядывает кто попроще: люди неопределенных занятий, калеки, развязанные цыганки в широких юбках, торговцы с рынка, что через дорогу. Костыли, палочки, сумки и цветные пакеты, запросто прислоненные к голым стенам, создают своеобразный уют и располагают к откровенным разговорам.
Бывает тут и батюшка из местного прихода, недавно восстановленного храма. Вон, стоит у дальнего столика и разговаривает с маленьким мужичком. У мужичка рыжая бороденка, он неопрятного вида, немного стесняется своего высокого и осанистого собеседника. У Бороды шея мотыляется из стороны в сторону, как у жертвы какого-нибудь чудовищного медицинского эксперимента, в результате которого этот «младенец» научился ходить раньше, чем держать головку. Да он, и правда, похож на большого ребенка. Эта недоразвитость легко объясняется хроническим алкоголизмом в нескольких поколениях. Некоторая косоглазость, желтизна белков (признак плохой печени), маленький рост, несогласованность движений – в общем, представить нетрудно. Батюшка против него – ого, ого! Густая, вьющаяся грива окружает его крупное с медным румянцем на бабских щеках лицом. По бокам буйство растительности укрощено женскими заколками. (!?) Облачен в штатское не по сану: Серые шорты и майку. Батюшка радостно хлопает по спине мужичка, он радуется встрече с ним. Кричит трубно: «Люблю здесь пиво пить!» Пытается угостить им своего товарища, но тот уверено просит водочки. Водочки, так водочки! Они когда-то учились в одной школе, не виделись лет …надцать (точнее не удалось расслышать). Пиво выпито, душа просится на природу, но мужичок на уговоры постоять у реки не соглашается, а просит еще двести. Его глаза становятся мокрыми. На вопрос служителя культа, чем тот занимается, мужичок виновато моргает длинными, порыжелыми от сигаретного дыма ресницами, машет в сторону рукой и выдыхает: «Аим!» Жалуется на жизнь. Поп кивает головой, перестает улыбаться. Сочувствует, хватает себя за волосы на голове и рычит: «Сам седой! Видишь? Не мой цвет! Каштан!» Теперь лицо его серьезно, словно он что-то понял. Заметно, как он по-новому смотрит на старого товарища. Христианская жалость растекается по его широкому лицу. Еще «горькой» для мужичка. Дальше я на некоторое время теряю их из виду. Передо мной возникает необъятная приземистая цыганка, которая пьет пиво большими глотками, показывает золотые зубы, улыбается своим мыслям. Потом к моему столику «прилипает» подвыпивший дядька с рыбой из кармана. Разделывает ее маленькими волосатыми пальцами и сует мне кусок со словами: «От сердца, от чистого, братишка!» Я сначала отказываюсь, но скоро понимаю тщету своих усилий и принимаю угощение.
Мужичок накренился, лезет в сумку какого-то инвалида, который замечает, кроет его матом, вырывает свое, лезет в морду костылем, батюшка подхватывает друга, бормоча: «Ошибся он, с кем не бывает». Спешно выводит его на улицу. Помещение постепенно пустеет. Я оглядываюсь и понимаю, что остался совершенно один. Подходит тетка, убирает пустые пластиковые стаканчики, остатки рыбы. Зло таращится, мол, когда уберешься? Я допиваю пиво. Надо бы уйти, но я уже проникся хмельным угаром. Выворачиваю карманы, достаю мелочь и на последние деньги беру еще кружечку.

Вечерний город встретил доброго волшебника и великого путешественника Когаура россыпью неоновых огней и застарелым запахом выхлопных газов. Когаур аккуратно приземлился на площади трех вокзалов. Он свернул свой ковер – самолет, сунул его себе под мышку и, озираясь по сторонам, осторожно зашагал по улице. Встреча с сумасшедшим стариком никак не входила в его планы. Когаур торопился заночевать у своего дяди и боялся опоздать на последний автобус. Летать великий путешественник уже не мог: ковер – самолет исчерпал свой лимит, и на его балансе оставалось не более одной условной единицы. На нее можно только некоторое время повисеть в воздухе. На утро следующего дня Когаур хотел посетить усыпальницу Вечно Живого и охватить своим широким кругозором все близлежащие музеи. А тут этот полоумный посмел толкнуть плечом светозарного Когаура. Благородный волшебник стерпел оскорбление и уже хотел пройти мимо, но неуемный старик схватил его за широкий рукав кимоно небесного цвета, сшитого из тончайшего шелка, отороченного по краям звездной пылью и забурчал:
- А, приехал! Я рад, рад! Только будь начеку – они везде! Тебя будут преследовать незримо, где бы ты не появился. Они будут следить за тобой из окон и подвалов. А ты приглядывайся, наблюдай. Существуют специальные люди. Они изучают и записывают твои вкусы и пристрастия, а потом проводят испытания на твоем восприятии любыми способами, например, двадцать пятым кадром или подбором определенной цветовой гаммы. И твое обыденное мозаичное сознание непременно попадет в капкан привычного благополучия…
- Пошел вон! – оттолкнул старика Когаур.
- Ладно, приду за тобой позже, – прохрипел старик и растворился в воздухе.
       У своего дяди Бебеша, коренастого усача, Когаур материализовался далеко за полночь. Пришлось погасить свет в коридоре, чтобы не ослепить пожилого, слабого на глаза родственника золотоярким видом молодого волшебника. Когаур находился в самом расцвете сил и поражал простых смертных своей волоокостью и пышнокудростью, статностью и высотой роста, трубной зычностью голоса. Они сдержанно поздоровались, хотя не виделись больше полувека. Дядя Бебеш поставил на глиняный пол большой чугунный чан благоухающего специями плова. Родственники принимали пищу, подкидывали в огонь полена и неторопливо вели разговор о жизни насущной.
- О, любимейший мой и драгоценейший племянник! – после многозначительной паузы воскликнул Бебеш. – Ты знаешь, что могущество злой колдуньи АШАН АМАЛКЕР за последнее время сильно возросло. Я опасаюсь за здоровье грешных, которых нам необходимо охранять от бесовских сил. Боюсь, как бы на границах подсознания людей не стали бы образовываться информационные коды. Их будет трудно расшифровать, и придется вызывать ангелов-взломщиков. А это иногда заканчивается смертельным исходом.
- Ничего не поделаешь, – развел руками Когаур. – Поэтому я и прилетел сюда в надежде повлиять на ход сомнабулических процессов и ослабить мыслевласть чародейки.
       Бебеш с грустью во взгляде взял из рук племянника пустую миску и положил ему добавки.
- Ты видишь, что она сотворила со мной? – спросил он Когаура.
       И показал ему голую, изрытую оспами, как лунную поверхность кратерами голову.
- Я потерял растительность тридцать лет тому назад, – продолжал разговор дядя, – а это сам знаешь, наше главное оружие. Мои усы беспомощны. Я их ношу в память о далеких боевых годах, они будут мне утешением в горькой старости. Еще сто лет назад АШАН АМАЛКЕР не была правительницей Заповедной Области и действовала исподволь. Она посылала в пространство несколько десятков мыслеобразов, и наше братство без труда сдерживало ее партизанские вылазки. Теперь колдунья восседает на троне, наше братство погибло, остался я один.
- Мы с тобой! – поправил его Когаур. – Не печалься! Завтра я осмотрюсь, и мы вместе решим, как одолеть злодейку. Сейчас мне необходимо омыть свои телеса и втереть в кожу благовония. Я сильно устал с дороги и мне необходим отдых.
       С этими словами молодой волшебник поднялся во весь свой огромный рост, задел засиженную мухами лампу и, почтительно наклонясь, удалился в ванную комнату.
Проснувшись на следующий день в добром здравии и расположении духа, Когаур, кинув на счет пять у.е., взвился орлом под небеса. Город, увиденный им с высоты птичьего полета, был в удручающем положении. Всюду замечал волшебник знаки могущества АШАН АМАЛКЕР. Опечалился он и кинулся вниз камнем. И ударившись о землю, проник в обжитое людьми подземелье. И обнаружил там: простые смертные лезли в самоедующие повозки, заворожено разглядывая яркие кричащие плакаты. Выберясь из подземки, Когаур в горестном раздумье побрел по грешной земле, думая, как оградить бедных людей от злых чар ведьмы. Но и здесь он обнаружил черную энергетику колдуньи. И бедные люди вовсе не выглядели несчастными, а были веселы и жизнерадостны. Большие следы, нарисованные голубой краской, привели его к рыжему клоуну. Огорчаясь так, что прекрасные густые волосы посыпались с его головы, проливая драгоценную влагу из своих очей, чистейшую, горноручейную, Когаур между тем подумал: «Неплохо бы подкрепиться». В логове рыжего клоуна ему подали картофель фри, два гамбургера и большой пластиковый стакан горячего чая. Надпись на бумаге, в которую были завернуты гамбургеры, гласила: «Съешь меня и закажи еще!» Шепча проклятия, добрый волшебник спешно проглотил зачарованные продукты, отряхнул прах с ног своих и вышел из закусочной на свежий воздух. Сытый желудок настроил раздраженного ранее Когаура на доброжелательный лад. «Накормили досыта и дешево к тому же!» – довольно подумал он.
А по городу суетились люди одетые в яркие одежды, раздавая агитационные листовки. С огромных мониторов на людей глядели сексуальные красотки. Давя на животные инстинкты, они опосредовано заставляли Вас покупать различные товары. Отовсюду прямо или скрытно внушались мысли с однобоким смыслом: «Купи меня, приобрети меня, попробуй меня!»
До самого вечера бродил Когаур по большому городу, дивясь на ладно скроенное царство АШАН АМАЛКЕР. Тщетно он исполнял свои ритуальные танцы, бил в барабаны Света, пытаясь ослабить власть ведьмы. И чем больше волшебник ощущал свое бессилие, тем больше он гневался. И вот на глаза ему попалась огромная сверкающая вывеска «АШАН» с верткой птичкой впереди слова.
- Мошенница! – взревел страшным голосом Когаур. – В открытую называет свое имя!
       И заскочив в гипермаркет, могучей своей дланью в большой ярости сгребал он в охапку случайные вещи и бросал их на пол.
- Очнитесь, грешники! Вас оболванивают! – возвещал колокольным басом волшебник.
Изо всех углов полезли стражники ведьмы, и давай крутить руки Когауру. Великий волшебник без труда откинул бы их от одежд своих, но, коснувшись головы, он с ужасом обнаружил, что лишился своих магических волос и понял: волшебная сила оставила его; впал в уныние и покорился.

       ***
- Не плачь, глупенький, – успокаивала старенькая санитарка тщедушного мужчину, побритого налысо.
       Тот ощупывал руками голый череп и хныкал, словно малое дитя. Его запавшие в глубь глаза излучали безумие. Преждевременные морщины прорезали желтоватую кожу костистого лица.
- Чего ты, баба Тая, пристала к Костику?! – закричал спросонья на санитарку сосед.
       Он выглядел постарше и подородней Костика.
- Спи Борька, спи! – строго произнесла Тая.
- Мы с ним днем интересно играли.
- Вот и наигрались. Видать, приснилось что. Пойду, Галю позову.
- Мы волшебниками были, – уже сквозь сон протарахтел Борис, перевернулся на другой бок и немедленно захрапел.
       Санитарка тихо вышла из палаты, прошла по длинному коридору, где стоял стол и стул. Там сидя дремала молоденькая девушка Галя, работающая в психиатрической больнице медсестрой. Сегодня ее ночное дежурство. А работу ночью она всегда плохо переносила. Тая разбудила девушку.
- Галя, а Галя! Нашему рекламщику нужен укольчик, а то до утра каламбурить будет, – прошептала ей на ухо санитарка.
       Галя открыла воспаленные глазки с красноватым каким-то кроличьим блеском, сморщила хорошенький носик и капризно протянула:
- Ни минуты покоя! Что за жизнь. Как мне надоели эти психи. Господи, хоть бы они пропали куда, провалились в тар-тарары. Я скоро с ними сама ненормальной сделаюсь.
- Ладно, тебе, молодая, причитать. На них грех обижаться! – возразила ей старушка. – Убогие блаженны.
- Ой,ой! Хватит проповедовать, тетя Тая, иду, иду!
       Медсестра поднялась со стула и устало зацокала в девятую палату.
       Этой ночью Костика обуяла печаль. Сон оставил его. Мужчина испытывал беспричинное чувство страха. Душевная боль подняла его с постели и звала его куда-то в даль, в иные миры. У окна послышался шорох. Костик обернулся. Там стоял заросший, грязный старик в рваном коричневом пальто одетым на голое тело.
- Здороваться не будем, виделись, – сказал бомж, потом спросил: созрел? – и забарабанил горохом. – Тебе повезло. В тюрьме бы не спрашивали. Проводки под напряжением к внутренней стороне кровати подвели и привет. А там никуда не сбежишь. Спать-то охота, а? То-то же. Они этим и воспользовались. Вызнали бы все, выпотрошили, чипсами бы закормили. На воле легче. Там хоть выбор есть. А в тюрьме – швах. Навязывали бы, навязывали бы и своего добились бы. Пришлось бы купить. А сейчас есть возможность вырваться. Надо использовать шанс. Давай, собирайся, пора.
- Кто вы дяденька? – дрожащим голосом произнес Костик. – Я боюсь вас.
- Не бойся, я друг тебе, в иную веру обращу тебя.
- И на окнах решетки, не вырваться.
- Это не решетки. Так, баловство. Это палочки к чаю. Их недавно по телевизору рекламировали. Не смотрел? Зря! Удачная реклама. Я вот поглядел, поглядел рекламу и уверовал в нее.
       Старик открыл окно, взялся рукой за железный прут и с легкостью согнул его, покрошил на неровные куски. Открыл рот и захрустел кусочком железа.
Когда медсестра открыла дверь в палату, то обнаружила одинокого Бориса, мирно похрапывающего, открытое окно и сломанную решетку. Костик пропал.

На днях я в один ресторан заглянул. Погода пакостная: дождь, ветер. Народу туда набилось уйма. У меня оставалось свободным одно место, ко тут же мне подсел незнакомый, но красивый и по виду обеспеченный мужчина. Он был высоким, с густой черной шевелюрой на голове, и серыми большими глазами. Оказался приветливым человеком, хотя и печальным, быстро расположил к себе. Заказал коньяк, и мы его пили весь тот долгий осенний вечер. Говорили обо всем непринужденно, как люди, которые, может быть, больше никогда и не встретятся. Вот разговор зашел сначала о семье, потом о женщинах вообще. Мой новый знакомый вдруг помрачнел, замолчал, а потом выдал:
- Изменяю я своей жене уже давно.
       Я не удивился. Опрокинул рюмку коньяку и жду, когда он мне расскажет какую-нибудь банальную и пошлую историю, потому что других не бывает обычно, и похожи они друг на друга, как однояйцовые близнецы. А он молчит, на креветки налегает. Знаете, здесь тигровые креветки очень хороши и всегда свежие. Только, зараза, дорогие!
       В зале зажгли вечерние лампы. Мягкий красноватый свет сделал неуловимые тени осязаемее, длиннее. Людей прибавилось. Мужчина некоторое время пристально вглядывался в мое лицо, словно сомневаясь, можно ли мне доверится, а потом под мерный, ни на минуту не умолкающий человеческий говор, открылся.
       Я любил и люблю свою жену. Люблю страшно, до одури, до боли. Ведь это моя первая любовь, а она, как известно самая сильная и честная. Схлестнулись мы с ней – не разорвать. Если бы не одна червоточина. Она не дает мне жить, она медленно умерщвляет меня. Все началось в далеком детстве. Если говорить о моей болезни, а по-другому это и не назовешь, то она не физиологического, а скорее нравственного характера. Надо запретить родителям, у которых есть шестилетние мальчики иметь в доме нехорошие фотографии обнаженных женщин. Именно тогда, будучи таким шалопаем, я залез в отцовский секретер. Увиденное потрясло меня. Я догадывался, что существует нечто запретное, тайное, предназначенное для взрослых. И когда это вдруг обрушилось на меня открыто, а для моих лет еще и уродливо, жестко, я понял – ничего волшебного и таинственного, чего можно ожидать с громко стучащим сердцем, в отношениях между полами нет. И даже девочки, которых я так любил дергать за тощие косички, померкли, стали невыразительны и блеклы.
Так, при каждом удобном случае, я открывал заветную дверцу и погружался в мир эротических грез. После этого, обалдевший, ходил по комнате кругами и грязно ругался, как умел, ведь словарный запас был у меня довольно ограничен. В основном состоял из слов, случайно где-то подслушанных у взрослых. Не могу сказать, что я получал удовольствие от этого. Но какое-то, истощающее до душевной боли, тяжелое и мучительное удовлетворение испытывал точно.
Женщины на глянцевых открытках после моего первого знакомства с ними уже не отпускали. Они цепко держали меня своими аккуратными крашеными коготками. Фотографии исчезли из дома. Может быть, родители заметили что-то или догадались. Неважно. Это не спасло меня. Я не мог вырваться из плена эроса. Я чувствовал себя ужасно виноватым, чувствовал, что совершаю какое-то преступление и должен понести наказание, всякий раз пытался во всем сознаться своей добрейшей маме (отец был у меня человеком суровым и замкнутым), но мне не хватало смелости. Позже я начал считать себя конченным человеком, и душевные терзания ослабли. Меня преследовали черно-белые, откровенные фото. Под ухмылки и смешки друзей, мы разглядывали их, меняли у старших ребят и даже покупали, отдавая последние деньги, сэкономленные на школьных обедах и сдачи от покупки хлеба. В лет пятнадцать-шестнадцать, мой сосед по площадке взял потихоньку из дому видеокассету порно. Помню, набилось нас в комнату человек шесть-восемь. Мы все глупо хихикали и переговаривались, но я уверен, что каждый думал только об одном: как бы скорей разойтись по своим укромным уголкам, спрятаться от чужого глаза и там по свежим ярким впечатлениям торопливо действуя руками излиться.
Конечно, я встречался с девушками, но романтика отношений не привлекала меня. Меня интересовал механизм полового акта, чистая физиология, способы получения наслаждения. Я был предан порнодивам, и у меня уже в то время перехватывало дух не от живого женского тела, а от калейдоскопа цветных, искусственных картин страсти на видео.
Но вот я встретил ее. Свою будущую жену. И мне повезло: я испытал любовь, причем любовь истинную, про которую пишут в любовных романах, показывают в телесериалах. Хотя существует мнение, что там все раздуто и неправдоподобно. Нет! Я возмущенно возражаю. Она именно такая и есть. Мои представления поколебались. Первое время я боялся дотронуться до нее. Я был трогателен и романтичен. Женился рано вопреки запрету моих родителей, другим обстоятельствам и преградам, вставшим на нашем пути с Людочкой. У меня появился шанс выздороветь от моей болезни. На какое-то короткое время я забыл о порно. Наша совместная жизнь начала налаживаться. Но это продолжалось всего несколько месяцев, даже года не прошло. Я тогда еще не знал, что это заболевание хроническое, чередующееся ремиссией и обострением. Обострение скоро наступило: я стал раздражительным, злым, невыносимым в семье. Потерял сон. А если и впадал, то на короткое время в странную сонную одурь, где мне снились блондинки, брюнетки, рыжие. Все те бестии, которых я когда-либо видел в порнографических фильмах. Они улыбались, махали мне руками, словно зовя вернуться к ним, мягко укоряли в неверности. Потом я стал испытывать острое сексуальное желание к неодушевленным предметам. Меня могла возбудить буквально лопата или предметы быта. Жена видела, что со мной твориться что-то неладное, видела, что я страдаю. Но я скрывал, замыкался, когда она пыталась помочь мне, выяснить, в чем моя проблема.
Однажды я сорвался: купил новую видеокассету порно и предложил посмотреть ее жене. Мы проглядели вместе, потом занялись сексом. Жена возбудилась как никогда. У нас был неземной секс, похожий на полет. Но скоро жизнь моя сорвалась в пропасть. Людочка заставала меня за просмотром видеокассет одного. Они валялись повсюду. Я прятал их, но она, убираясь, случайно натыкалась на них. Я улучал время, когда ее не было дома. Она выбрасывала, я доставал новые. Я вел себя, совсем как маленький капризный шестилетний мальчик. Никакие упреки и угрозы Людочки не действовали на меня. Я хотел и добивался желаемого всеми способами. Жену сначала раздражало мое увлечение. Позже я ловил на себе ее взгляд, в котором замечал чувство гадливости и отвращения. Я отказался от совместного просмотра с ней. Я стеснялся, закрывался в комнате от Людочки. Занимался самоудовлетворением, глядя на экран телевизора. Понимаешь, я при ней изменял ей с этими лярвами! Я не мог остановиться! Ведь это измена! Пусть не в привычном для других людей понимании, но это так! Позже меня перестала интересовать жена и другие женщины. Я стал страдать какой-то странной формой импотенции: в постели с женой у меня получалось лишь тогда, когда я начинал фантазировать и мысленно заниматься сексом с одной из киношных стерв. Дальше больше: меня интересовали извращения. Я тратил хорошие деньги, чтобы достать даже сейчас, при нашем разгуле демократии, запрещенное и презираемое человеческим обществом видео. Этого Людочка пока не знает. Если узнает, то уйдет непременно. И так никакой жизни, только ребенок держит нас. Она когда-нибудь узнает. Я ее даже не ревную. Один раз она изменила мне назло, чтобы я выводы сделал, но мне уж было все равно. И разрешаю ей гулять, потому что понимаю, что со мной у нее уже ничего не получиться, и отпустить насовсем не могу – люблю! И сейчас у нее кто-то есть, и она ходит к нему. Живой же человек, ей надо. Она молода и красива. А раньше бывало, как замечу взгляд чужого на ней, так мне хочется схватить палку или камень и бить, бить, подлеца! У нас растет сын, я боюсь за него. Я обезопасил его полностью: ничего такого уже давно в своем доме не держу. Но где гарантия, что он не узнает это от своих друзей во дворе, не подглядит где-нибудь тайком в замочную скважину?
Я мучаюсь от всего этого, я устал, я чувствую себя моральной развалиной, я опустошен, вывернут наизнанку, но не могу остановиться. Я понимаю – все услышанное здесь и сейчас – дичь немыслимая, но, к сожалению, это правда. Я не отчаиваюсь. Сейчас пробую лечиться. Пока ничего. Одни доктора говорят, что болезнь еще редкая, психическая и в ней очень много неясного, другие – распространенная, но к каждому пациенту следует найти индивидуальный подход. На следующей неделе у нас в городе будет давать сеансы известный психотерапевт-экстрасенс. Собираюсь к нему.
Мой собеседник напротив закончил свою историю, налил коньяку, быстро выпил, потом еще и еще. Заиграла живая музыка. Приятный бархатный голос затянул грустную песню о вечной любви. Я огляделся, заметил двух скучающих дам, сидящих за соседним столиком. Они о чем-то перешептывались и призывно поглядывали в нашу сторону. Тут я перевел взгляд в сторону несчастного эротомана и увидел его бесстрастный профиль. Мне показалось, что для него и те женщины, и медленно двигающиеся в танце пары, были, наверное, не более, чем бесплотные духи. Ведь он больше уверился в реальности существования голых тел, запечатленных на фото и видеокамеру.
Каюсь, и я изменяю своей жене, и один отсюда сегодня не уйду. Благо, моя супруга срочно уехала на пару дней навестить занемогшую родственницу.

Я недавно в больницу попал. Весна, знаете, гололед. На улице поскользнулся, головой ударился. Домой пришел, вроде нечего себя чувствую. Жене рассказал, а та кипиш подняла: мол, обязательно к врачу обратиться надо, вдруг сотрясение мозга? Тут я и правда почувствовал небольшое головокружение, в желудке как-то нехорошо сделалось, ноги не держат. Приехала скорая. Забрали.
Положили меня прямо в коридоре, на сквозняке. А я мужчина немолодой уже, говорю медсестре:
- Милая девочка, мне кроме сотрясения, ничем другим болеть больше неохота. Поэтому в палату бы желательно.
       А та, юркая такая, худенькая, защебетала птичкой:
- Еще неизвестно, что у вас там. Вот рентгеновские снимки сделают, тогда и решим, куда вас определить. А пока временно и так потерпите. В палатах мест нет, попозже, мест нет, попозже…
- Что же ты, Зверюгина, делаешь? – посочувствовал мне проходящий доктор.
- Но Валерий Павлович, вы же знаете!
- Знаю, знаю! И ты знаешь: если мест не хватает, больных в закуток прячем, чтобы они не на выходе были, а то, вдруг проверка будет, тогда всем втык! Или забыла?
- Ой, извините, сейчас сделаю.
       Отвели меня в тот закуток. На кровать с сеткой положили. Лежу. Хорошо, не дует! Шторку навесили, чтобы посторонние не глазели. Вскоре еще народу прибавилось: на каталке подвезли с ног до головы забинтованного. Ничего не видать, прямо мумия. Так лежим мы с ним полчаса, час. Я пытаюсь разговор завести, а «мумия» ни в какую! Молчит! Хотя дырочка для рта имеется. А потом третий объявился. Печальный и тихий. Зато разговорчивый. И вот, что он рассказал.
 Я неудачник по жизни. Неудачи преследуют меня давно. Еще мальчишкой я увлекался борьбой. Сначала все было хорошо, я делал успехи: на отборочном чемпионате по городу первое место занял. Сколько было ликования и надежд! Но к областным соревнованиям меня не допустили. Мотивировали тем, что я «грязно» работаю, и буду смотреться там неприглядно. Вместо меня послали борца послабее, но технически более грамотного. Тренер отвел глаза в сторону и сказал, что он один нечего не решает, но обещал за меня замолвить словечко. Он выполнил свое обещание, и вскоре я стал участвовать во множестве других соревнований, на которых я как проигрывал, так и выигрывал. Но та, отобранная победа, всегда была у меня перед глазами. Может быть, поэтому я так и не смог в спорте добиться большего. Вскоре это поняли все. Меня «списали» на тренерскую работу. Ладно, если бы давали тренировать перспективных спортсменов, а то на ребятню кинули! С детьми тяжело работать, и я долго не продержался, ушел.
Женился я рано. Правда, по любви, да что с того! Жена у меня умница красавица, но это не главное. Сын родился. Поначалу туго приходилось. Пришлось работать на двух работах. Спасибо хоть родственники помогали. На завод устроился грузчиком, поступил на заочное отделение Технического университета. Так потихоньку работал и учился. На производстве меня приметили. Перевели в кладовщики, потом поставили начальником смены, наконец – мастером. Я поверил в себя.
Выпивали там все крепко. А с коллективом отношения поддерживать нужно. Поэтому, иногда после работы, я с мужиками тоже к бутылочке прикладывался.
Как раз я только-только учиться закончил, а наш начальник цеха на пенсию собрался. Он давно уйти хотел, да не пускали его: дельный мужик, головастый! Встал вопрос, кого поставить на его место. Он меня в кабинет вызвал, усадил в мягкое кресло, а сам неспешной походкой по кабинету давай прохаживаться. У него привычка такая была. Туда-сюда, туда-сюда. И, то повернется ко мне блестящей лысиной, то скуластым лицом.
- Ты, – говорит, – Васюшин, человек сообразительный, грамотный, недавно отучился. Можно сказать, готовый молодой специалист. Поэтому на свое место я буду рекомендовать тебя.
- Петр Семенович, – я отвечаю ему, – слабовато я еще в производстве разбираюсь. Не дорос до такой ответственной должности.
- Ничего, ничего! Мы тебя поднатаскаем, усвоишь! Я попросил помочь тебе в этом Волкова Андрея.
- Так может, Волкова и поставить лучше?
- Можно было бы. Он производственник сильный. Только с людьми плохо кантачит. Боюсь я, люди слушаться его не будут. Он вспыльчивый – разгонит народ. А коллектив у нас хороший, им дорожить надо. Так что дело решенное, я уже и начальство известил, поэтому через месяцок так, будь готов!
       Я, понятное дело, сильно возражать и не стал. Ну, думаю, опять я на коне! Воодушивился. Хожу с Волковым по заводу: вникаю. А тот мне все так доходчиво объясняет. Проходит месяц. Я уже и усики для солидности отрастил. Жду. Вызывают. А там все начальство. Сам Генеральный директор завода приехал с заместителями, собрались начальники цехов. Я думаю, что сейчас торжественно проводят Петра Семеновича и обо мне разговор заведут. Уселись. Сначала Генеральный встает. Насчет производства говорит. ЦУ, значит, дает. А я толком и не слушаю, волнуюсь очень. А тот пожурил. Не понравилось ему что-то. Петр Семенович директору в ответ кивает, потом сам слово берет. Делает доклад, чего достигли, какие недостатки стоит преодолеть, после плавно к кадрам подводит. Теплее еще теплее, горячо, ох, как горячо!
- Васюшина?! – с удивлением восклицает один из замов Генерального. – Что, он, разве справляется?
- Да, Николай неплохо себя показал, хоть и молод, – возражают ему.
- Что же, он, сделать сможет? Ведь всего производства не освоил! Промывочные аппараты изучить требуется.
- А Николай уже изучил!
- Когда же?
- Недавно. Ему Волков помогал.
- А, ну, если Волков.
- А с документацией справится? Там ведь тоже непросто.
- Волков ему уже все объяснил.
- А, опять Волков. Волков постарше и поопытнее будет. Его можно поставить.
- Да, Волков, молодец! Помните, в прошлом году, когда компрессорщик заболел, Волков сам, лично за давлением следил.
- Нет! Он Васюшину поручил, а тот уже отличился, предотвратил аварию.
- Правильно! Разве начальник должен выполнять обязанности подчиненного? Для этого люди найдутся!
- Еще, Волков, несунов задержал.
- Опять вы путаете! Несунов задержал Васюшин. Рабочие машинного цеха полные сумки нашей продукции напихали, были пьяны и еще в драку лезли, а Васюшин не выпускал их из раздевалки до прихода охраны.
- Ну, правильно, а кто по телефону предупредил охрану? Волков!
- Что вы спорите! На проходной их бы один черт, задержали! Они же так напились, что не петь, не рисовать!
- Я знаю Николая Васюшина, как отличного, дисциплинированного работника. Кроме того, он уже молодой специалист, а их нам сейчас, сами знаете, не хватает. Если у него и были промахи, так это по неопытности, из-за незнания жизни. А в производстве он неплохо мыслит, – вступился за меня Петр Семенович.
- Я не знаю, насколько ваш Васюшин хорош. Волков – опытный управленец, его и назначим на вашу должность, Петр Семенович, – произнес Генеральный.
- Но у Волкова бывают нелады с народом, – попробовал возразить Петр Семенович.
- Ничего страшного! Недовольный народ уволим, другой наберем. Сейчас не те времена. Безработица! – подвел итог Генеральный. – А вашего Васюшина к нему заместителем определим!
       И Волкова поставили на должность начальника цеха, а меня его замом.
Позже, от Петра Семеновича я узнал, что Волков – будущий зять Генерального. По осени свадьбу играют. И по-другому не могло быть. Хотя Петр Семенович слабо надеялся изменить ситуацию в мою пользу. Зря! С приходом Волкова многих поувольняли, другие ушли сами. Набрали шантрапу недружную. Ими легче управлять. За малейшую ошибку назначили штрафы, а зарплату снизили. Затем завод обанкротили и акционировали по частям. Такая карусель пошла! Я не выдержал, уволился по собственному желанию.
Где я потом только не работал! Кем я только не был! И в командировках бывал. Всю страну объездил. На Северах вкалывал, за длинным рублем погнался! Много не заработал, э-эх, а зубы потерял! И все я не чувствовал себя на своем месте. Привычка выпивать укоренилась. Приходил «на бровях» каждый день. Жена не ругала, молчала. Лишь однажды заглянула прямо в глаза мне и сказала:
- Что же ты, Николаша, делаешь, ведь я тебе ребенка родила!
       И у меня сразу как отрезало! Верите ли: ни капли в рот не брал! Но это еще не все. Вы спросите, как я к вам попал? Очень просто! Ушел с «очередной» работы. Домой явился в расстроенных чувствах. А жена с сыном в этот день поехала родственников навестить. И такая вдруг меня черная тоска за душу схватила! Не вздохнуть, не слова вымолвить! Думаю: человек я никчемный, невезучий, зачем живу, мучаюсь?
Не знаю, что на меня нашло! Набрал полную ванну горячей воды, залез, взял острую бритву и резанул по изгибу руки. А сам я ужасно с детства крови боюсь. Хотя и в армии был, и многое перевидал, а от этого страха избавиться не смог. Перенервничал. Кровь увидел – сознание потерял.
Очнулся на диване, а вокруг меня доктор в белом ходит. Рядом жена сидит на краешке, плачет. Она и спасла мне жизнь. Решила пораньше домой прибыть. А врач приветливый, в возрасте. Улыбнулся мне, свою седую бородку разгладил и говорит:
- Вы, батенька, прежде чем вены резать спросили бы хоть у меня, старого военного хирурга. Вдоль надо было резать, вдоль, а не поперек, голова еловая! Поперек ты режешь мышечную ткань и мелкие сосуды, вдоль – прямо по вене. А чтобы она в сторону не ушла, перетянуть руку потуже надо. Так и быстрее, и вернее будет!
       Тут меня что-то прямо в самое сердце кольнуло, зажгло, и я снова провалился в беспамятство.
- А дальше? – подала неожиданно голос «мумия».
- Думали с сердцем что. Нашатырь давали, уколы кололи – не помогло. Сюда привезли. Ничего! Ложная тревога. Сейчас оклемаюсь, сил наберусь и айда домой. Говорят, в палатах мест не хватает…
- Это мы и без тебя знаем, придурок! – оборвал его забинтованный. – Ты скажи лучше, зачем себя жизни лишить хотел.
- И здесь мне не везет! Оскорбляют!
- А как же тебя назвать? – нападает дальше «мумия». – В каком месте у тебя жизнь не удалась? Я, вот, например, не пью, хотя иногда очень хочется, даже курить пришлось бросить. У меня с детства здоровье хлипкое, не позволяет. Спортом не занимался, детдомовский, семьи нет, на инвалидности сижу, не работаю. Никуда за пределы нашей области не выезжал. Хотя мечтал одно время Москву увидеть. Ты, небось, видел? То-то же! Я даже, чтобы за хлебом сходить, соседей прошу. Ноги болят. Тут решил хоть один раз, самостоятельно до магазина доковылять. Через дорогу переходил, автомобиль сбил. Кто же из нас неудачник?
Сцепились они, и давай ругаться! Я, хотел было вмешаться да не успел: места освободились и нас по палатам развели.
Как оказалось позже, никакого сотрясения головного мозга-то и не было! Меня на следующее утро из больницы выперли. Так, ерунда: чуть голову встряхнул. К бабке сходил, поправила.

День завершился. Усталый муж вернулся домой, снял в прихожей ботинки и прошел в ванную. Там он вымыл руки, потом поглядел в зеркало, где отразилось хмурое лицо пятидесятилетнего человека.
- Вот так и бегаем по кругу, – думал он, все еще критически разглядывая себя в зеркале, – суетимся чего-то, а нечего не меняется. Все одно и то же.
- Миша, иди ужинать! – услышал мужчина голос своей жены. – Я думала, ты раньше придешь. Если подождешь, могу разогреть.
       Муж прошел на кухню.
- Не надо, Люд, я так поем. Задержался. Устал, как собака!
- Ах, Миша, ты всегда мне напоминаешь неведомого зверя: доброго, но колючего.
- Ежа, что ли?
- Не знаю. Ты не обижайся на меня. Я сегодня немного рассеянная.
- Чего это? – удивленно спросил муж.
- Так. Да ты ешь, ешь.
- Ага, вкусно.
- Старалась, – довольно заулыбалась Люда.
Она присела рядом и внимательно наблюдала, как тот поглощал еще теплые макароны.
- Может, еще добавить? – участливо спросила женщина.
- Добавь.
Люда вскочила, взяла протянутую мужем очищенную тарелку и ловко накидала длинных макаронин.
- Сейчас чай вскипит, – пообещала Люда.
- У тебя-то как? Что новенького? – спросил ее муж.
- Что у меня может случиться, Миша? Что-то по хозяйству делала, а и не помню.
- Да, – разочарованно протянул тот.
- А ты, словно ждал другого ответа, будто и не знаешь, что я целыми днями дома сижу! – словно оправдываясь, отвечала жена.
Она уже не сидела рядом, а стояла у окна, независимо скрестив руки на груди. Поспел чай, Люда подала на стол.
- Знаю я! Просто надоело все! – раздраженно воскликнул Михаил.
- Не понимаю тебя! – встревожилась жена. – На работе неприятности?
- Да не в этом дело! – усиленно дуя на чай, заметил муж. – Вызывал сегодня шеф на ковер, указывал на мою некомпетентность. Только не в этом дело. Скучно жить! Нечего не происходит.
- А как же быть должно? – удивленно спросила Люда.
- Не знаю.
- Давай в субботу к Тимофеевым на дачу съездим, – предложила она, – они нас давно на шашлыки зовут.
- Васька опять про свои моторы говорить будет, а его жена на давление жаловаться.
- Не только же об этом. Заведем другие разговоры.
- Об этом, об этом! – все больше распалялся Михаил.
Он уже не пил чай, а просто сидел, положив свои большие руки на стол. – Нет, не пойдет! – покачал он головой. – Сколько можно! Надоело! Придумай что-нибудь получше!
- Можно к Диченко. У них юбилей. Приглашали.
- Подарок нужен. А у нас денег сейчас нет.
- Недорогой купим.
- На юбилей-то!? Думай, что говоришь.
- Тебе не угодишь, – развела руками жена. – Давай хоть вдвоем куда-нибудь сходим.
- Хм, вдвоем? Мы и так все время вдвоем. Тебе этого мало?
       Михаил настойчиво выстукивал какой-то бравурный марш костяшками пальцев.
- Слушай! Совсем забыла. Женька звонил сегодня. Про тебя выспрашивал.
- Какой Женька?
- Какой, какой! Одно время ты мне про него все уши прожужжал.
- Не помню.
- Сам рассказывал: он мне как брат, говорил, широкой души человек, друг детства! Вместе в Гурзуфе отдыхали.
- Неужто, Прыгунов?
- Ну!
Жена снова присела, только поближе пододвинула стул к Михаилу.
- Постой! – вспомнил муж. – Он же в Питер перебрался.
- Оттуда и звонил. Говорит, что в наших краях будет, по делам служебным едет. На выходные нас навестит.
Люда погладила Михаила по спине.
- Восемь лет не виделись. Подумать только. Объявился! – протянул Михаил и перестал настукивать.
- Он все о тебе выспрашивал.
- Интересно, какой же он сейчас, – задумчиво проговорил муж.
- Не женился до сих пор.
- А зачем это ему. Он всегда ловеласом был.
- Брось, Миша! – глубоко вздохнула Люда. – Не везет ему в личной жизни. Несчастный человек.
- Жалеешь его?
- А как не жалеть.
- Я, значит, получается его счастливее?
- Зачем ты, так.
- Да ладно! Я смотрю, вы с ним обо всем успели поговорить, – опять завелся Михаил.
- Успели.
- Помню, как он заглядывался на тебя.
- Глупости говоришь. Тебе ль не знать, что он Ольгу одну любил. И сейчас видно любит, а то не жил бы холостяком.
- Там, как снег на голову свалился, теперь здесь.
- Прекрати! Пойдем спать.
Люда обвила шею Михаила, прижалась к нему, заластилась.
- Успеем еще. Значит, говоришь приезжает? – отстраняясь от жены, спросил Михаил.
- Не знаешь к чему придраться. Поругал начальник тебя, в чем я виновата? Нельзя так, Миша. Сам ведь своего друга хвалил.
Люда снова прижалась к Михаилу, расстегнула верхнюю пуговицу рубашки, игриво провела пальчиками по груди.
- А что же я о нем скажу плохого? В люди выбился. Безупречная репутация, – продолжал ворчать Михаил.
- Женька и тебе посодействовать обещал.
- Спасибо. Мы уж как-нибудь сами. А то мне с ним и расплатиться потом будет нечем. Бедные мы.
- А, разбирайся сам. Он твой друг, а не мой!
Люда поднялась, стала прибирать со стола, отвернулась к раковине, гремя посудой больше обычного.
- Не уверен. То-то смотрю, ты не такая, как обычно. Глазки-то вон как горят!
Михаил бросил зловещий взгляд на спину жены.
- Такая, не такая! Замучил!
- Чего же ты Прыгуна защищаешь? – нехорошо спросил муж.
- Никого я не защищаю! Стыдно, Миша, человека оскорблять.
- Как был Прыгуном, так им и остался! Не зря его так еще в школе прозвали.
- Прекрати! Глупо ревновать.
- Слушай мое решение, женушка милая! – стукнул кулаком по столу произнес Михаил. – В субботу едем на дачу к Тимофеевым, в воскресенье – на юбилей к Диченко.
- Как же? Я ведь договорилась уже! Человек ведь приедет, а нас нет.
Люда повернулась к Михаилу, растерянно обтирая мокрые руки после мытья посуды об передник.
- Это ты договорилась, а я нет!
- Нехорошо получится. Надо бы позвонить, предупредить. Ой, а я и телефон у него не спросила.
- Так, уже обмен телефонами. Ничего себе!
- Дурак ты, Миша, – обиженно проговорила женщина.
- Я же еще и дурак! Конечно, а как же иначе.
- Прекрати! – закричала она.
       Только тут муж вздрогнул от ее крика, заглянул Людмиле в глаза и нашел там всю ту же застарелую усталость и однуитожесть, которая прочно прилипла к ним обоим, словно пригоревшая чернота к старой кастрюле. И черноту эту, не отмыть, не отодрать.
Уже в постели Михаил представлял, что Васька Тимофеев будет рассказывать о том, как он перебирал старый автомобильный мотор своему шефу, хотя тот уже никуда не годится и его пора менять, а его жена Галина, загибая пальцы, будет перечислять свои бесчисленные заболевания. А в воскресенье, на юбилее, бывший спортсмен Диченко, как обычно перепьется и обязательно захочет с ним побороться на руках.

Кроме банального «люблю» он не нашелся, что сказать ей, но даже этого не произнес вслух. Ольга, холодно попрощавшись с ним, оставила «погибать» Макса одного на вечерних улицах. Он тяжело вдохнул воздух, пропахший бензином, некоторое время постоял на улице, где уже начали зажигать фонари, и направился в общежитие под номером 5/17. Там Макс делил комнату с немолодым пятидесятилетним мужчиной. Он вспомнил первую встречу с Ольгой, первый терпкий поцелуй, ее влажные, теплые губы.
А последний месяц лета август заливался соловьями, стоял безумно бесшабашный, жаркий и зовущий на последние подвиги, которых осенью уже не совершить. Он запутался в ее шелковистой копне прошлой весной. Обнял за тонкую девичью шею, а она уперлась своей маленькой ладонью ему в грудь, словно отталкивая, отстраняя парня.
       
       ***
Минуло полгода.
       
- Ало! Оля?
- Да, я слушаю.
- Привет, это Макс.
- Здравствуй, здравствуй. Куда же ты пропал?
- Работаю.
- Где?
- Да, так, в одной конторке.
- Забыл меня.
- Я скоро уезжаю в командировку.
- Далеко?
- Надолго.
- Счастливого пути!
- Я хочу увидеть тебя.
- Где же ты так долго пропадал? Подругу нашел?
- Нам обязательно нужно встретиться. Я уже больше не могу так. Устал от дурацких тайн и недомолвок. Я соскучился по тебе.
- Никакой тайны нет. Приезжай, и я все расскажу тебе.
Оля встретила его в тоненьком шелковом халате. Ее простота и грациозность движений всегда поражали Макса. Одно движение плавно перетекало в другое, словно исполнялся какой-то танец или древняя китайская ката. Он ощутил себя моряком, оказавшимся в незнакомой заморской стране. Распустил сети, бросил якорь. Наконец он обрел под собой твердь. Поймал коралловую рыбку. Она переливалась, и каждый раз была разная. И этот холодный покров чешуи мешал им обоим. Но рыбка не могла ее стряхнуть, иначе сказка бы окончилась. А она должна продолжаться. Он ловил рыбку, но сам оказался пойманным, охотился и оказался добычей. Он расчесывал ее мягкие волосы деревянным гребнем. Потом была чайная церемония. Чаинка, похожая на родинку притаилась в уголке ее губ. Из рук неуклюжего матроса выскользнула рыбка. Он брел по пояс в воде в зарослях камыша. Спелые, мохнатые, коричневые колосья не пускали его в глубь, упрямо укрывали цель. И он запутался, потерял нужное направление. Отчаявшийся моряк решил нырнуть. Ему не хватило воздуха. Он тихо задыхался ласковым, теплым удушьем. Мелкая дрожь пробежала по молодому крепкому телу. Теряя сознание, моряк пожалел, что не смог превратиться в хорошую уверенную рыбину. Тогда бы он непременно отыскал свою потерю, и та бы исполнила его одно, всего лишь одно заветное желание. Это ведь так просто! Это так естественно: ощущать необремяняющую тяжесть женского тела, касаться нависших гроздей винограда, никогда не сорванных и налитых. Расстегивать равнодушные пуговицы, спускаясь вниз, как по ступенькам. На последней -обязательно произойдет заминка. Последняя пуговица всегда самая трудная! Такая непредвиденная остановка случается то ли от предчувствия скорого блаженства, то ли по неловкости беспокойных пальцев. Они, словно слепые щенята в поисках вязкого, жирного, сучьего молока, тыкаются в пустоту и рыщут без пользы. Легкий шелк сорвало ветром. Солнечный свет томится за разукрашенным морозами стеклом. Он тщится проникнуть внутрь, подсмотреть, но расщепляется на радугу отдельно живущих, кратких огоньков. А там, куда желает так проникнуть лучистость, расплылись два бесформенных силуэта, будучи когда–то давно людьми, и возвратившихся после, непременно после, в скучное трехмерное пространство. Но только не сейчас, слышите, не сегодня! В данный миг – это две огненных Вселенных, шепчущихся друг с другом где-то на перекрестье неоткрытых звездных маршрутов. Это оранжевые шары, это живая энергия, это неосвященное таинство, неблагославенная светлая печаль. Предчувствие скорой разлуки и долгого пути. Рождение мирного атома и отголосок первобытной стихии. Терпкая, как молодое вино из лесных ягод, моя коралловая рыбка, моя последняя надежда на шаткий мир в этом мире. Я, ловец жемчужин и исследователь морских глубин. Насколько это возможно. А разве, возможно?
       ***
- Нет, не надо, Макс, я прошу тебя! – вырвалась из его объятий Ольга. – Это невозможно, решительно невозможно. Никак!
       Растрепанная, она вскочила с тахты, накинула халат, не застегнула его, а лишь подвязала тонким пояском. Отошла к окну и прислонилась горячим лбом к холодящей мутной поверхности стекла. На улице лютовал январь. Макс вздохнул и опустил голову. Подошел к девушке сзади и положил ей на плечи влажные от волнения ладони. Потом резко развернул ее к себе, заглянул в глаза и тихо, но твердо произнес:
- Для этого я к тебе и пришел, чтобы узнать. Почему? Почему у нас с тобой не может быть нормальных отношений? Почему я не могу просыпаться с тобой в одной постели и чувствовать биение твоего пульса? Почему…
- Постой, подожди.
- Я слишком долго ждал. Я хочу узнать, наконец, причину всего этого!
- Здесь время не играет никакой роли. У нас с тобой никогда ничего не может быть. И пойми, мы бессильны. Ничего предпринять нельзя. Да и любая на моем месте…
- Не понимаю! Неужели все так безнадежно и бессмысленно?
- Хуже.
- Оля, ты пугаешь меня! Объясни.
- Сядь куда-нибудь. Я все скажу.
- Я выслушаю стоя.
- Хорошо, – засунув в карманы халата руки, прошептала девушка. – Я больна. Я давно и ужасно больна.
- Но, я не понимаю… можно лечиться, даже нужно, и ты, ты выздоровеешь.
- Бесполезно.
- Не понимаю.
- Это невозможно! Пойми ты! – она хотела сказать еще что-то, но рыдания перехватили ей горло, задушили фразу в зародыше. Девушка опустилась на колени, отвернулась от Макса.
- Ну, успокойся, ну что ты, в самом деле, – пробовал поднять ее парень. – Я обещаю тебе, что никогда не брошу, помогу, спасу. У нас все будет хорошо.
- А, все равно! Не надо, ничего мне не надо. У меня СПИД, – вытирая слезы, сказала девушка.
- Как ты сказала…- застряли в горле слова у парня.
       Так с открытым ртом он и опустился на тахту, бессмысленно уставился в пространство. Достал сигареты. Чиркнул спичкой. Закурил.
– Ой, – очнулся парень, – извини, в квартире, наверное, нельзя.
- Кури, кури, не стесняйся, – махнула рукой Ольга. – Вот ты и узнал. И больше нет никакой тайны и причины скрывать, и нечего больше не имеет смысла.
Макс докуривал третью сигарету. Оля отогревала своим дыханием заледенелое стекло и через эти небольшие «островки жизни» смотрела на улицу.
- Поубавилось оптимизма? – прервала тягостное молчание девушка.
- Гм, – промычал нечленораздельно тот. Пожал плечами. – Давай выпьем кофе. У тебя есть хороший кофе?
- Чего это вдруг? – удивилась Ольга. – Ты же пьешь только чай, насколько я знаю. Или вкусы успели измениться за столь короткое время?
- Не знаю. Просто я захотел выпить чашечку, другую кофе.
- А я думала ты сбежишь или закатишь истерику, как некоторые.
- Жизнь слишком коротка и бессмысленна, чтобы наполнять ее таким содержанием.
- Подумать только, философ!
- Пофилософствовать еще успеем. Будем мы пить кофе, наконец, или нет?
- У меня есть бразильский немолотый кофе и к нему все: кофеварка и прочее, но готовишь ты, а я дегустирую.
- Договорились.
Они прошли на кухню. Ранние зимние сумерки заставили их зажечь электричество. Оказалось, Макс никогда раньше не варил кофе. Но он смело пустился в разбор инструкции по применению. Ольга от души развеселилась по этому поводу. Она не могла удержаться от смеха, когда парень, смешно хмуря лоб, пытался переводить с английского на русский. Объема школьной программы и институтского курса ему явно не хватало. После безуспешных попыток Макс, недовольно ворча, выбросил инструкцию в мусорное ведро и избрал более верный, но скользкий метод проб и ошибок. Ближе к полуночи кофеварка недовольно заворчала, забулькала.
- Удивительное самообладание! – подавив зевок, произнесла Ольга.
- Дорогу осилит идущий! – наставительно проговорил в ответ Макс.
- Я не об этом, – кивнула на кофеварку девушка, – странная реакция на плохую весть. Я заметила, что ты обалдел немного, но не более. Просто другие вели себя хуже.
- Я не другие, – ответил Макс.
- Пора кофе пить.
- Наливай.
- Все-таки мне, хотя бы чисто из женского любопытства, хотелось бы узнать, что ты дальше собираешься делать? Или попьем кофе и разбежимся? Глупо конечно, я понимаю. В такой невозможной ситуации…
- Выход найти трудно, но все же попытаться нужно.
- Издеваешься? – подняла большие, темные, болотного цвета глаза Ольга.
- Я, я люблю тебя, Оля. Можешь ты это понять? Трудно, я понимаю. Но поверь мне, просто поверь. Иного я не могу тебе предложить. Пока. Но у нас обязательно все, все будет.
       Макс приблизился к Ольге, обнял ее и зашептал ей сокровенные слова, поглаживая по голове девушку, как какая-нибудь ворожея, словно пытался заговорить болезнь. Тонкий шелковый кусок материи, подпоясывавший халат девушки упал на пол.
       ***
- Ах, зачем, зачем мы сделали это?! Зачем я, дура, согласилась, не остановила тебя! – тихонько, уткнувшись в плечо парня, сокрушалась Ольга.
- Когда-нибудь это должно было произойти. И потом, я ни о чем не жалею. Разве тебе со мной плохо?
- Нет, нет! Мне никогда еще не было так легко и просто. Не веришь? Правда, правда! Мне показалось даже, что я вдруг познала смысл своей жизни.
- Смысла нет! – возразил ей Макс.
- Ты десять тысяч раз не прав. Смысл есть, хотя бы в том, что мы любим друг друга. Ведь ты любишь меня?
- Не говори этого слова.
- Почему?
- Оно старо и истрепанно. Надо менять его обозначение.
- А как?
- Давай договоримся так: когда я или ты захочешь произнести «люблю», то для этого нужно будет приложить ладонь ко рту.
- Как хочешь, хотя мне нравится старый проверенный способ.
- Пора творить новое. Ты знаешь миф о Спящем Бегемоте?
- О чем, о ком? – удивилась девушка и расхохоталась.
- Тогда слушай.
- Нет, лучше ты слушай меня. Я, правда, расскажу тебе не миф. Я расскажу о себе. Нет, даже не о себе, а об одном мальчике и его маме. Я тогда лежала в инфекционке, уже не помню с чем, да это и не важно. Там, кстати у меня и СПИД выявили. Случайно. Сделали обязательный забор крови и нашли. Но я сейчас не об этом. Меня положили в палату. Она вся из стекла. Даже дверь. Словно в большом аквариуме находишься. Чувствуешь себя водоплавающим животным, за которым наблюдают. Напротив моей палаты через узкий коридор была палата мальчика. Он был весь кругленький, маленький, лет трех – четырех, не больше. С ним – мама. Хорошая, добрая, печальная женщина. Отзывчивая. Я когда о чем-то добром думаю, ее вспоминаю. И даже не ее, а глаза – влажные, горестные. Словно она знала, чего не следует знать, чего мы не знаем и никто не знает, и этого не стоит знать. Страшно знать. Мне теперь представляется, что у всего светлого и хорошего должны быть вот такие же печальные глаза. И непременно женские. Уж не знаю почему. Я на них глядела из своей палаты, а они на меня. В больнице, сам знаешь, заняться нечем. Позже мы познакомились. Я выздоравливать стала. По коридору прохаживалась, с женщиной разговаривала. В палату к ним заходила, хотя врачи ругались, не разрешали. А я тайком, вечером, когда у них пересменка уже прошла, и оставался дежурный врач да сестра. Вид из их палаты больно хорош был. В больничный дворик. Там знаешь, такие сосны – высокие раскидистые. Я бы даже сказала, величественные и суровые. А мальчик, смешной такой. Все время на подоконник залезал и просил у мамы показать ему ветер. Она показывала ему на качающиеся верхушки деревьев и говорила: «Видишь, как ветерок играет!» А он все допрашивал ее, как мол, ведь у него рук нет. А она ему что-то придумывала, объясняла. А ветер там действительно играл. Даже не знаю, как объяснить. Это видеть надо. Потреплет, потрясет верхушку в три рывка и отступит. Потом налетит еще с большей силой, качнет все дерево разом, умчится, а после вернется вдруг, затрясет, задергает ветки, будто в колокольчики зазвенит. Сколько раз считала, ровно три раза, потом один и сильно… и колокольчики. Необъяснимое явление природы. Странно. А я ведь не знаю ни имени, ни фамилии той женщины, и мальчика тоже не знаю. А они меня все по имени звали. Выписалась и не видела их больше никогда, а вот ветер… ветер запомнила.
       ***
- Интересно, – сказал тихо Макс. – хорошо рассказываешь.
- Брось, – махнула рукой Оля, – какая из меня рассказчица! Путалась. С одного на другое перепрыгивала.
- Нет, складно.
- Не знаю сама для чего тебе все это рассказала
- Хорошо, что рассказала.
- Что же будет дальше?
- Все будет здорово.
- С кем?
- С нами.
- Я не хочу, я не могу жертвовать твоей жизнью.
- Без высоких слов. Ты ничем не жертвуешь. Я сделал свой выбор.
- Выбрал недолгую жизнь?
- Пойми. Когда мы встречались, сердце мое сжималось в тугой ласковый комочек при виде тебя. И пытка эта была бесконечна и невыносима! Я, я не выдержу больше такого! Я хочу, чтобы мы были вместе, чтобы мы были счастливы.
- Разве это счастье? Это похоже на суицид!
- Пусть. Пусть добровольный, но так нужный мне, правильный для меня.
- Ненормальный…
- Молчи! – Макс провел ладонью по большому четко очерченному рту девушки. – Молчи! Слова, как выстрел. Могут ранить, а могут и убить. Понимаешь, убить. – Он привлек Ольгу к себе, повторяя одно:
- Убить, убить, убить…
И он убил себя. И он был уже вовсе не он, а некто иной, потерявший родной берег и не причаливший к чужому. Потерявший себя, и не нашедший ничего взамен. Соединясь с существом, непохожим на него, обладающим иным индивидуальным кодом ДНК, он воспринял это существо на невидимом уровне, где властвуют молекулы и атомы, и слился с ним в одно целое. Выскользнул из цепких объятий материального мира с его тяжеловесными законами. Трансформировался в сгусток живой всепроникающей и всепозволяющей себе энергии. Познал, выпил по капельке Галактику, пусть отравленную и несущую смертоносную бациллу для всего Космоса. Выпил и оставил свою частичку: семя, которое непременно должно взойти на вспаханной им, плодородной почве. И дал ей исцеляющую надежду.
А потом они долго искали выход. Ползли темными, извилистыми коридорами на ощупь. Отчаянно боролись за свое прошлое во имя неизвестного будущего. Крепко схватившись за руки, чтобы вновь не упасть в бездонную пропасть, обезличившую их; они выбирались оттуда, спеша рассказать друг другу о том, как им было хорошо вместе, спеша выделиться друг из друга, ограничить сладостную безграничную власть одного над другим.